Расплата за грехи молодости: как жизнь наказала парней за слезы одноклассницы

— воскликнула Анна.

— Хотел, чтобы он помучился от страха, прежде чем…

Договорить он не успел. В дверь постучали, и вошел тот самый Валентин, которого Кирилл встретил в больнице.

— Шеф, машина Воронова только что припарковалась у ателье вашей дочери, — доложил он. — Парень уже час сидит в засаде, наблюдает. Что делать?

Анна похолодела. Кирилл здесь, у ее ателье, рядом с Аглаей.

— Он один? — резко спросил Беляев.

— Да, и, похоже, безоружен.

— Ничего не предпринимать. — Беляев бросил взгляд на Анну. — Пока ничего.

Когда Валентин вышел, Анна решительно направилась к выходу.

— Куда ты? — окликнул ее отец.

— Я должна встретиться с ним сама. Наедине, — ее голос звучал твердо. — Без твоих людей, без твоего вмешательства.

— Нет, — Беляев преградил ей путь. — Это слишком опасно.

— Он не причинит мне вреда. — Анна посмотрела отцу прямо в глаза. — Ты сам видел его фотографии. Это сломленный, испуганный человек. К тому же — отец Аглаи.

Беляев колебался. В его взгляде боролись привычная жажда контроля и новое, непривычное чувство уважения к силе дочери.

— Я буду рядом, — наконец произнес он. — Не в ателье, но поблизости. На случай, если что-то пойдет не так.

Это был компромисс, на который Анна могла согласиться. Она кивнула и вышла из кабинета, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Через десять лет круг замыкался. Она возвращалась к моменту, который разделил ее жизнь надвое. Но теперь она была не испуганной школьницей, а женщиной, выкованной болью и научившейся превращать страдания в силу.

День истаял до последних солнечных брызг, разлившихся медовыми пятнами по деревянному полу ателье. Анна собирала разбросанные лоскуты, складывала в корзину катушки ниток, выключала утюг — привычный вечерний ритуал, в котором ее руки находили успокоение после трудового дня.

Тишина окутывала пространство, напоенное запахами дорогих тканей и легким ароматом ее духов. Немного лаванды, немного ванили — аромат женщины, которая больше не боится быть заметной. Помощницы разошлись час назад. Аглая ночевала у подруги. Впервые за долгое время Анна была по-настоящему одна, наедине с ожиданием встречи, которая должна была расставить все по местам.

Когда в дверь ателье осторожно постучали, она вздрогнула, хотя ждала этого стука. Медленно выдохнула, собирая себя, как собирала по утрам волосы в тугой узел — без единой выбившейся пряди.

Он стоял на пороге — сутулясь, потупив взгляд, совсем не похожий на того юношу, которого она помнила. Годы вытравили из его облика юношескую мягкость, оставив заостренные скулы, впалые щеки, пепельную бледность вечно виноватого человека.

— Здравствуй… — голос незнакомый, хриплый.

Она впустила его внутрь, движением руки указав на стул у раскройного стола. Сама осталась стоять, словно боясь, что, сев, потеряет преимущество высоты. Лоскуты разноцветной ткани под ее пальцами казались островками в океане непроговоренного прошлого.

— Анна… — выдохнул он, и в этом выдохе было все: и ужас осознания, и стыд, и тоска.

Она молчала, давая ему возможность высказаться. Кто, как не она, знала силу тишины, которая вынуждает говорить, исповедоваться, изливать душу.

— Я не буду просить прощения, — Кирилл говорил отрывисто, словно каждое слово давалось ему с болью. — Это… это было бы оскорблением. Я не за этим пришел.

— А зачем? — ее голос звучал ровно, без дрожи.

— Чтобы вы знали… — он провел ладонью по лицу, стирая невидимую паутину. — Я живу с этим каждый день. Каждую ночь. То, что мы сделали, что я сделал… Это преследует меня и будет преследовать до конца жизни. Я готов понести наказание. Любое. Не сопротивляться. Я… я заслужил.

Анна смотрела на него. Она научилась превращать боль в силу, как гусеница превращается в бабочку через мучительную трансформацию.

— Ты думаешь, что твое страдание что-то искупает? — тихо спросила она, переходя на «ты», словно они все еще были теми подростками из прошлого.

— Нет, — он покачал головой. — Ничто не искупит. Я просто хотел, чтобы ты знала, прежде чем… Ко мне приходили письма. Угрозы. Соколов мертв. Марков при смерти. Я понимаю, что следующий.

— И ты пришел попрощаться? — в ее голосе проскользнула ирония.

— Нет, — Кирилл поднял на нее глаза, синие, вылинявшие, как застиранная джинса. — Я пришел посмотреть на тебя. Увидеть, что с тобой все хорошо, что ты смогла, выжила, состоялась.

В его словах не было пафоса, только обнаженная, сырая правда.

— А если бы не смогла? — Анна подошла ближе. — Если бы я, как многие жертвы, спилась, или покончила с собой, или превратилась в развалину, неспособную к нормальной жизни… Ты был бы здесь, Кирилл?

Он вздрогнул от прозвучавшего имени.

— Не знаю, — честно ответил он. — Я хотел бы думать, что да. Но я трус. Всегда им был.

В этот момент дверь ателье распахнулась с оглушительным треском. Четверо широкоплечих мужчин в темной одежде ворвались внутрь. Прежде чем Анна успела что-то сказать, они набросились на Кирилла, выкрутили руки, ударили под дых. Он даже не сопротивлялся — обмяк, как тряпичная кукла.

— Что вы делаете?