«Раз любишь — уходи»: почему утреннее пробуждение стало для предателя самым страшным наказанием
А по выходным дом наполнялся умопомрачительным ароматом того самого фирменного яблочного пирога с корицей. От этого лакомства он никогда в жизни не мог отказаться, даже если был абсолютно сыт, и она прекрасно об этом помнила.
Иногда, сидя за ужином, она замолкала и смотрела на него гораздо дольше обычного, не отводя своего печального взгляда. В такие минуты Виктору казалось, будто она изо всех сил старалась запомнить каждую черту его лица, каждую новую морщинку, появившуюся у него за эти долгие годы.
— Знаешь, а ты сегодня очень хорошо выглядишь, — неожиданно даже для самого себя сказал он однажды за поздним ужином. Он внимательно смотрел на нее через небольшой обеденный стол, уютно освещенный мягким, золотистым светом старого абажура.
— Спасибо тебе на добром слове, — тихо ответила Лариса, не поднимая на него глаз. И тут же ее бледные, сухие губы тронула какая-то совершенно легкая, почти девичья, но очень грустная улыбка.
— Только, прошу тебя, сильно ко мне не приглядывайся при таком свете. Боюсь, у меня скоро все лицо окончательно сойдет с ума от этой бесконечной, выматывающей усталости.
Услышав эту знакомую самоиронию, он вдруг не выдержал и громко, искренне засмеялся. Это произошло впервые за очень долгое время, смех шел от самой души, так, что в сдавившей груди вдруг стало по-весеннему тепло.
Этот внезапный, совместный смех был как хрупкий мостик, на мгновение соединивший их с теми далекими, счастливыми днями молодости. Тогда они могли ночами напролет говорить обо всем на свете, совершенно не боясь быть неправильно понятыми или отвергнутыми друг другом.
Лариса посмотрела на него с легким, нескрываемым удивлением, словно забыла, как звучит его настоящий, неподдельный смех. Но в ее уставших глазах на краткий миг мелькнула такая чистая, искренняя радость, которая, впрочем, тут же быстро сменилась все той же привычной задумчивой тишиной.
Она аккуратно отложила десертную ложку на блюдце и привычным жестом подперла острый подбородок худой рукой. Затем она снова отвернулась от него и посмотрела в темное окно, где в ночной мгле тревожно покачивались растрепанные ветки старой березы.
Виктор, глядя на ее тонкий профиль на фоне стекла, вдруг почувствовал острый, болезненный укол вины где-то под ребрами. Это было чувство стыда не за какой-то конкретный проступок, а словно бы глобальная вина за все его поведение сразу.
Он винил себя за то, что все эти годы принимал ее заботу как данность и совершенно не замечал раньше, как красиво и достойно она умеет молчать. За то, что не ценил, как одно только ее незримое присутствие наполняет этот кирпичный дом чем-то гораздо большим, чем просто устоявшаяся годами бытовая привычка.
Наконец, после череды этих странных, наполненных тихим напряжением дней, настал тот самый долгожданный день юбилея ее матери. Подготовка к этому грандиозному семейному торжеству заняла у них несколько хлопотных недель, полных суеты и беготни по магазинам…
