Роковая годовщина: почему записка от официантки заставила Катю бежать из ресторана, не дождавшись мужа

— Нет. Видеозапись — это неопровержимое доказательство. Плюс мы нашли кое-что в его сейфе.

— Что?

Волков помолчал.

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Да.

— Трофеи. Украшения его жертв. Кольцо Инны, серьги Ольги, браслет Анны и… — Он запнулся. — И медальон твоей матери. Тот, с фотографией. Ты говорила, что он пропал после похорон.

У Кати перехватило дыхание. Мамин медальон, серебряный овал с крошечными фотографиями родителей внутри. Она искала его везде, думала, что потеряла в суматохе тех страшных дней. А он был у Эдуарда. Всё это время.

— Я хочу его вернуть, — сказала она тихо.

— После суда. Это вещественное доказательство.

Она кивнула. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала.

Марина приезжала каждый день. Она больше не работала в ресторане, уволилась сразу после ареста Эдуарда. Теперь помогала следствию, опознавала вещи сестры, давала показания, разбирала документы.

— Три года, — говорила она, глядя в окно. — Три года я ждала этого момента. Думала, когда он наступит, почувствую облегчение. А чувствую только пустоту.

— Это нормально, — сказала Катя. — Так работает горе. Оно не уходит, просто меняется.

Марина посмотрела на неё.

— Откуда ты знаешь?

— Мои родители. Я тоже думала, что, когда найду виновного, станет легче. Не стало. Но стало понятнее, как будто пазл сложился.

Они помолчали.

— Спасибо тебе, — вдруг сказала Марина. — Если бы не ты, он бы продолжал. Нашёл бы новую жертву. И ещё одну.

— Если бы не ты, я была бы мертва, — ответила Катя. — Так что мы квиты.

Марина слабо улыбнулась.

— Квиты.

Суд назначили через три месяца. Всё это время Катя жила в подвешенном состоянии. Не могла вернуться в свою квартиру, там всё напоминало о нём. Не могла работать, аптека тоже была связана с прошлым. Не могла нормально спать.

Волков помог ей снять маленькую квартиру в другом районе. Оплатил первый месяц из своих, она узнала случайно и устроила ему выговор.

— Это лишнее, — сказала она. — У меня есть деньги.

— Знаю. Но тебе сейчас не до этого. Потом вернёшь.

— Андрей…

Он взял её за руки.

— Катя, позволь мне помочь, пожалуйста.

Она посмотрела в его глаза и увидела там не жалость, не профессиональный долг. Что-то другое. Тёплое. Настоящее.

— Ладно, — сказала она. — Но потом верну. С процентами.

Он улыбнулся.

— Договорились.

Постепенно жизнь начала налаживаться. Катя нашла новую работу в аптеке на другом конце города. Коллектив оказался приятным, начальница понимающей.

— Я читала про твоё дело в газетах, — сказала она в первый день. — Если тебе нужно будет отпроситься на суд или ещё куда, просто скажи.

— Спасибо.

Лена, её старая подруга из прежней аптеки, тоже не оставила. Звонила, приезжала, вытаскивала на прогулки.

— Тебе нельзя сидеть одной, — говорила она. — Пойдём, подышим, посмотрим на людей. Мир не кончился.

И Катя шла, дышала, смотрела. Мир действительно не кончился. Он просто стал другим.

Отношения с Андреем развивались медленно, осторожно, как ходят по тонкому льду. Он приезжал вечерами, не каждый день, но часто. Они пили чай, разговаривали о чём-то, не связанном с делом. Он рассказывал о своём детстве в маленьком городке, о том, как решил стать следователем после того, как соседского мальчишку сбил пьяный водитель и скрылся.

— Его так и не нашли, — говорил Андрей. — Витька умер в больнице через три дня. Ему было восемь. Я тогда поклялся себе, что буду ловить таких, чтобы они не уходили.

— И сколько поймал?

— Достаточно. Но каждый раз, когда кто-то уходит от ответственности, чувствую себя так, будто снова подвёл Витьку.

Катя положила руку на его ладонь.

— Ты не подвёл. Ты делаешь всё, что можешь.

Он накрыл её руку своей.

— Спасибо.

Они сидели так, рука в руке, и молчали. И это молчание было лучше любых слов.

Однажды ночью ей приснился странный сон. Она стояла на берегу моря, тёплого, спокойного. Рядом были мама и папа. Они улыбались.

— Ты молодец, дочка, — сказал папа. — Мы гордимся тобой.

— Живи, — добавила мама. — Живи счастливо. Ради нас.

Катя проснулась с мокрыми от слёз щеками. Но это были не горькие слёзы. Что-то светлое, освобождающее. Она встала, подошла к окну. Рассвет окрашивал небо в розовые и золотые тона.

— Я постараюсь, — прошептала она. — Обещаю.

За неделю до суда случилось неожиданное. Волков приехал мрачнее обычного.

— Что-то не так? — спросила Катя.

— Он хочет тебя видеть.

— Кто?

— Ростовцев. Подал заявление о встрече с тобой. Говорит, что хочет признаться во всём. Но только тебе лично.

Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Зачем?

— Не знаю. Может, хочет напугать. Может, выторговать что-то. А может… — Андрей помолчал. — Может, действительно хочет признаться. Иногда такие люди перед судом хотят выговориться, похвастаться.

— И что мне делать?

— Это твоё решение. Если пойдёшь, я буду рядом. За стеклом, но рядом.

Катя думала целый день. Часть её, та, что всё ещё боялась, кричала: «Не ходи! Зачем тебе снова видеть это чудовище?» «Зачем давать ему то, чего он хочет?» Но другая часть, та, что требовала ответов, говорила: «Иди, узнай всё до конца. Закрой эту главу».

Утром она позвонила Андрею.

— Я пойду.

Следственный изолятор, серое мрачное здание за высоким забором с колючей проволокой. Катю провели через несколько постов, проверили документы, обыскали. Потом длинный коридор, тяжёлые двери, запах хлорки и чего-то затхлого.

Комната для свиданий была маленькой. Стол, два стула, стеклянная перегородка посередине. По ту сторону уже сидел Эдуард. Он изменился. Похудел, осунулся, под глазами залегли тёмные круги. Но взгляд остался прежним — холодным, оценивающим.

— Здравствуй, дорогая, — сказал он через переговорное устройство. — Рад, что ты пришла.

— Я здесь не ради тебя, ради себя.

— Понимаю. — Он чуть улыбнулся. — Ты хочешь знать, почему?