Роковая забывчивость: женщина вернулась к машине за документами и нашла записку, изменившую её жизнь

— Она была очень доброй, — говорила Полина. — Но ей было трудно жить с таким даром. Она слишком много чувствовала, слишком глубоко переживала чужую боль.

— А почему вы перестали общаться? — спросил Миша.

— Ее семья переехала, когда мы были в девятом классе. Мы потеряли связь. Я очень сожалею об этом.

— Она говорила вам что-нибудь обо мне?

Полина задумалась. Что она могла сказать одиннадцатилетнему мальчику? Что его мать предвидела собственную смерть? Что она знала об их встрече?

— Она говорила, что когда-нибудь у нее будет сын, — сказала Полина осторожно. — И что он будет особенным, как она.

— Я не хочу быть особенным, — тихо сказал Миша. — Из-за этого меня считают сумасшедшим. В детском доме надо мной смеялись.

— А что ты видел там, что заставляло их смеяться?

— Разные вещи. Например, я знал, когда будет проверка. Или когда кто-то из детей собирался сбежать. Или когда воспитательница получит плохие новости от сына. Когда и у кого умрет близкий человек. Взрослые говорили, что я все выдумываю.

— Но ты же не выдумывал?

— Нет. Я правда видел. Как и сейчас вижу.

— Что ты видишь сейчас?

Миша внимательно посмотрел на Полину.

— Вижу, что у вас в животе мальчик. Он станет врачом, как вы. И когда-нибудь он спасет мне жизнь.

Полина почувствовала, как сердце остановилось.

— Спасет тебе жизнь? Как?

— Не знаю пока. Но я видел этот момент очень ясно. Я лежу в больнице, мне плохо, а рядом стоит мужчина в белом халате. Он очень похож на вас. И он говорит: «Все будет хорошо, Миша. Я спасу тебя».

— Ты уверен, что это был мой сын?

— Да. И он говорил мне, что все это не случайность.

Полина молчала, переваривая услышанное. Если Миша говорил правду, то ее решение не делать аборт было правильным. Более того, это решение было частью какого-то большого плана, который она не понимала.

— Миша, почему ты сбежал из детского дома?

— Потому что увидел, что должен быть здесь. В этом районе. Видел женщину на красной машине, которой нужна помощь. Я понял, что если не приду, она совершит страшную ошибку.

— И ты шел по городу в поисках красной машины?

— Да. Несколько дней ходил по разным районам. А вчера понял, что пора. Что сегодня тот день, когда все должно случиться.

— Откуда ты взял ручку и бумагу для записки?

— В детском доме всегда есть бумага и ручки. Я взял лист из тетради, когда уходил.

Полина смотрела на этого удивительного мальчика и чувствовала, как в ее душе что-то меняется. Боль от предательства Алексея никуда не делась, но рядом с ней появилось что-то новое — ощущение цели, смысла.

— Миша, а что ты собираешься делать дальше? Тебя же ищут. Тебя вернут в детский дом.

— Знаю, — грустно сказал мальчик. — Но я сделал то, что должен был сделать. Теперь уже неважно.

— Как это неважно? Тебе только одиннадцать лет. У тебя вся жизнь впереди.

— В детском доме нет жизни. Там только ожидания.

— Ожидания чего?

— Чего-то лучшего. Но оно не приходит.

Полина почувствовала, как у нее сжимается сердце. Этот мальчик, сын ее лучшей подруги, был совсем один в мире. У него не было никого, кто бы заботился о нем, понимал его особенности, верил в его дар.

— Миша, — сказала она, сама не зная, откуда берутся эти слова, — а что, если я буду приходить к тебе в детский дом? Навещать тебя? Рассказывать о твоей маме?

Глаза мальчика засветились.

— Вы правда это сделаете?

— Конечно. Ты сын Нины, а значит, ты мне не чужой.

— А ваш ребенок… Вы правда его оставите?

— Да, — твердо сказала Полина. — Твоя записка помогла мне понять, что я делаю ошибку.

— Значит, я помог?

— Очень помог. Ты спас жизнь моему сыну.

Миша улыбнулся впервые за все время разговора. Улыбка преобразила его лицо, сделала похожим на обычного ребенка.

Но их разговор прервало появление Кати. Она быстро шла к ним, и лицо у нее было встревоженное.

— Миша, нам нужно поговорить, — сказала она. — Я вызвала полицейских. Ты не можешь больше жить на улице, мерзнуть, голодать и быть в опасности. Извини, но это для твоего блага.

Мальчик вскочил со скамейки. Испуг в его глазах сменился покорностью.

— Я знал, что так будет, — сказал он. — Ничего, я готов…