Скрытый статус в белом халате: история одного скандала в элитном отделении
Виктория нахмурилась, вспоминая.
— Да. Да, было. Три недели назад. Горло болело, температура поднималась. Мы вызвали врача — частного, хорошего. Он сказал, что ничего страшного, назначил спрей для горла и полоскания. Через 3 дня все прошло.
— Антибиотики назначали?
— Нет. Врач сказал, что не нужно. Зачем ребенка лишний раз…
— Тёма жаловался на боли в ножках после этого? Может быть, в коленках? Или быстро уставал, не хотел бегать?
Виктория побледнела. Помолчала. Потом медленно кивнула.
— Да. Я думала, он просто капризничает. Он говорил, что ножки болят. Но он же мальчик, они вечно на что-то жалуются…
Анна выпрямилась. На секунду она замерла, и Люда, стоявшая в дверях, увидела, как у молодого врача изменилось лицо: мягкие черты словно заострились, глаза стали серьезными и очень взрослыми.
— Люда, возьми кровь. Срочно: клинический анализ, СОЭ, С-реактивный белок, АСЛО и ревматоидный фактор. ЭКГ, и вызови кардиолога — пусть приедет.
Люда кивнула и вышла быстрым шагом. Виктория стояла, держа сына за руку, и лицо ее менялось: агрессия сползала, как штукатурка со стены, обнажая то, что было под ней все это время. Страх. Голый, первобытный страх матери за своего ребенка.
— Что с ним? — голос стал тихим. — Что вы молчите? Скажите мне. Что это?
— Я думаю, что у Тёмы острая ревматическая лихорадка, — Анна повернулась к ней. Она не стала говорить обтекаемыми фразами, не стала прятать суть за медицинскими терминами. — Это осложнение после стрептококковой ангины, которую не пролечили антибиотиками. Стрептококк запустил в организме аутоиммунную реакцию: собственный иммунитет атакует ткани. Суставы, кожу и… сердце. Мне нужно подтвердить это анализами и ЭКГ , но я почти уверена. Мы начнем терапию прямо сейчас, не дожидаясь результатов, потому что время в данном случае — это всё.
Виктория смотрела на нее, и губы ее дрожали. Весь лоск, все кольца, и шуба, и угрозы, и «вы знаете, кто мой муж» — все это осыпалось, и перед Анной стояла просто женщина, которая только что услышала, что сердцу ее четырехлетнего сына угрожает опасность.
— Сердце? — прошептала она. — Но как? Это была обычная ангина…
— Ангина не бывает обычной, — мягко сказала Анна. — Особенно у маленьких детей. Но сейчас не время об этом. Сейчас главное — начать лечение.
Она уже набирала шприц, готовила капельницу. Руки двигались уверенно, без единого лишнего движения. Виктория вдруг поняла, что эта девушка в мятом халате и кроссовках, которую она пять минут назад называла практиканткой, точно знает, что делает. Каждый жест был выверен, каждое движение осмысленно. Это было видно даже непрофессиональным взглядом, как видно разницу между водителем-новичком и тем, кто провел за рулем тысячи часов.
Тёме поставили капельницу, подключили кардиомонитор. Зеленые цифры на экране замерцали ровным ритмом, и Анна несколько секунд смотрела на них, чуть прищурившись. Потом едва заметно кивнула сама себе и укрыла мальчика одеялом. Виктория села на стул в углу смотровой. Шуба сползла с одного плеча, но она не заметила. Телефон лежал в кармане, она больше не пыталась никому звонить.
Через 40 минут в коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь открылась, и в смотровую вошел Игорь Павлович Шевченко, заведующий отделением. Крупный, грузный мужчина 58 лет, с густыми седеющими усами и мешками под глазами, которые выдавали человека, привыкшего спать мало и просыпаться по звонку. На нем было пальто, наброшенное поверх домашнего свитера, и ботинки, надетые явно на босу ногу.
Виктория вскочила со стула:
— Наконец-то! Доктор, пожалуйста, посмотрите моего сына! Она ему тут чего-то колет, какие-то капельницы, я не знаю, правильно ли…
Шевченко не ответил. Он подошел к кушетке, посмотрел на монитор. Взял планшет с назначениями, который Анна заполнила своим мелким почерком. Перелистнул страницу. Посмотрел на ребенка. Приподнял край рубашки, осмотрел сыпь. Кивнул. Потом повернулся к Виктории.
— Как вас зовут?
