Случайный свидетель: как путь домой обернулся для уволенного врача сложнейшим испытанием

— Совесть? — Антон резко обернулся. В его глазах полыхала темная многолетняя ярость. — Моя мать умерла от тяжелой болезни 10 лет назад, потому что мы не могли позволить себе купить импортные лекарства. Мой отец сгинул в безымянной лагерной могиле. А теперь этот старик, стоя одной ногой в преисподней, решил очистить свою душу с помощью банковского перевода? Пусть забирает свои миллионы с собой. Мне не нужны его кровавые подачки.

В гостиной повисла тяжелая тишина. Ксения не отводила взгляда. Она видела перед собой не сломленного обстоятельствами неудачника, а человека огромной внутренней силы, чья гордость и принципы оказались крепче любых соблазнов. В мире, где она привыкла работать, люди перегрызали друг другу глотки за десятую долю такого наследства.

— Вы правы, — тихо произнесла она, кутаясь в колючий плед. — Это грязные деньги. И я бы поняла ваш отказ, если бы речь шла только о купюрах. Но подумайте о другом. Если вы не вступите в права наследства, все состояние, все патенты, полученные благодаря разработкам вашего отца, вся клиника Гутмана достанутся Артуру и Жанне — тем самым людям, которые вчера вечером хладнокровно бросили меня умирать в ледяном подвале. Вы готовы позволить им победить? Вы позволите им и дальше наживаться на трудах вашего отца?

Слова нотариуса ударили Антона с неожиданной стороны. Он вспомнил холеный, ленивый голос мужчины у внедорожника, рассуждающего об убийстве человека как о досадной помехе в бизнесе. Это были плоды воспитания Льва Исаковича, его истинное наследие.

Антон провел ладонью по небритому лицу, чувствуя жесткую щетину. В комнате пахло пылью, остывшим чаем и чем-то неуловимо горьким — запахом рухнувших иллюзий. Еще вчера у него была работа, призвание, иллюзия семьи. Сегодня осталась лишь пустая квартира с выцветшими обоями и осознание того, что вся его жизнь была построена на фундаменте чужого предательства.

— У меня не осталось ничего, Ксения Андреевна, — произнес он после долгой паузы. Голос его прозвучал устало, без прежнего надрыва. — Меня выгнали из больницы с волчьим билетом. Жена ушла, прихватив единственную ценную вещь — дедовские часы. У меня в кошельке пара тысяч, которых едва хватит на продукты до конца недели.

— Значит, Белоозерск вас больше не держит? — Ксения слегка подалась вперед. В ее интонации появилась деловая, цепкая хватка. — У меня нет документов, нет денег на билет, и мой телефон, вероятнее всего, давно покоится на дне реки. Артур и Жанна уверены, что я мертва. Это наше единственное преимущество. Нам нужно добраться до столицы незамеченными. Поезд отправляется вечером.

Антон посмотрел на свои руки. Длинные, чуткие пальцы хирурга, привыкшие спасать чужие жизни, сейчас нервно подрагивали. Он всю жизнь бежал от прошлого, стараясь быть правильным, честным, безотказным. Пытался доказать миру, что он не сын врага, а достойный человек. Но мир оценил его старания увольнением по сфабрикованному обвинению. Может быть, пришло время перестать бежать? Пришло время посмотреть в глаза человеку, укравшему у него детство, и задать один единственный вопрос.

— Вы сможете идти? — отрывисто спросил Антон, подходя к старому шкафу в углу комнаты. Внутри скрипнули несмазанные петли.

Ксения спустила ноги с дивана. Колени предательски дрожали. Пол казался мягким и зыбким, как болотная трясина. Она оперлась рукой о подлокотник, заставляя себя выпрямиться.

— Если понадобится, я дойду до вокзала пешком, — твердо ответила она, хотя на лбу тут же выступила испарина.

Антон достал с верхней полки потемневший от времени кожаный саквояж. Тот самый, с которым он ездил на медицинские симпозиумы в далекие сытые времена. Внутри лежала его заначка: несколько смятых купюр, которые он откладывал на новый стетоскоп. Этого должно было хватить на два плацкартных билета до столицы.

— У нас есть семь часов до вечернего поезда. — Антон начал быстро собирать необходимые вещи. Бросил в саквояж бритвенный прибор, смену белья, портативный тонометр и аптечку. — Я приготовлю вам горячий бульон. Вам нужно восстановить силы. Дорога будет тяжелой.

Ксения кивнула, благодарно прикрыв глаза. Впервые за долгое время эта сильная, независимая женщина почувствовала, что может довериться другому человеку.

Вечером они вышли из квартиры в густые мартовские сумерки. Белоозерск провожал их мокрым снегом и воем ветра в проводах. Антон дважды повернул ключ в замке, навсегда отрезая себя от прошлой жизни. В кармане его старого пальто лежал бумажник с пожелтевшей фотографией отца — человека, ради чести которого он отправлялся в этот путь. Начиналась новая страница, и Антон знал: чтобы обрести будущее, ему придется спуститься на самое дно своего прошлого.

Мерный перестук вагонных колес отдавался глухой пульсацией в висках. За мутным, покрытым изморозью стеклом плацкартного вагона проносилась бесконечная черная пустота, навсегда поглотившая и предавшую жену, и пропахшую дешевой хлоркой белоозерскую больницу. Казалось, этот старый, пропахший угольным дымом поезд увозит Антона не в столицу, а прямиком в далекое прошлое. Туда, где навечно остался пятилетний мальчик, ждущий тяжелых шагов отца на лестничной клетке.

В вагоне стоял густой, почти осязаемый запах влажной верхней одежды, заваренной лапши быстрого приготовления и сырой овечьей шерсти. Тусклая желтая лампочка под потолком мигала в такт покачиваниям состава, выхватывая из полумрака спящих пассажиров. Ксения лежала на нижней полке, укрывшись по самый подбородок колючим казенным одеялом с двумя выцветшими синими полосами. Ее профиль в неверном свете казался выточенным из бледного воска. Антон сидел напротив, бездумно глядя на металлическую ложечку, тихо звенящую в пустом граненом стакане в подстаканнике. Бессонная ночь давала о себе знать: веки налились тяжестью, каждое движение отдавалось тупой ломотой в плечах.

— Антон Ильич…