Случайный свидетель: как путь домой обернулся для уволенного врача сложнейшим испытанием

— голос Льва Исаковича больше походил на шорох сухой листвы по асфальту. Выцветшие глаза жадно, с пугающей лихорадочностью ощупывали черты лица Антона. — Боже правый, как же ты похож на Илью! Та же линия бровей, тот же прямой, тяжелый взгляд.

— Моего отца звали Илья. — Антон произнес это ровно, без интонаций. Внутри него образовалась странная звенящая пустота. Тридцать семь лет он носил в себе жгучую обиду, мысленно готовя обвинительные речи для этого человека. Он хотел кричать, требовать ответа за слезы матери, за унижение, за украденное детство. Но сейчас, глядя на это жалкое, раздавленное болезнью существо, Антон чувствовал лишь брезгливую жалость. Гнев не живет там, где уже поселилась смерть.

— Я знаю, кто ты, мальчик. — Старик сглотнул, каждое движение кадыка давалось ему с видимой болью. — Я ждал тебя. Я боялся, что эта девочка… — он слабо кивнул в сторону Ксении, — …не успеет. Мои дети, Артур и Жанна, они рыщут вокруг, как шакалы. Они ждут моей остановки сердца сильнее, чем я сам.

Лев Исакович прикрыл глаза. Тонкие синеватые веки мелко подрагивали.

— Вы оставили их без наследства, — Антон говорил, медленно взвешивая каждое слово. — Вы лишили их всего ради сына человека, которого сами же уничтожили доносом. Зачем? Пытаетесь купить билет в рай премиум-класса?

Больной издал сухой лающий смешок, тут же перешедший в тяжелый кашель. На губах выступила розовая пена. Он промокнул ее краем простыни.

— Рай не продается, Антон. Я бизнесмен, я знаю цены на такие вещи, — старик перевел дыхание. — В 1976 году твой отец был гением. Его формула искусственного клапана опережала время на два десятилетия. А я? Я был просто крепким ремесленником. Зависть сожрала меня. Я написал ту бумагу в комитет, я забрал его чертежи, бежал за границу и построил на его крови империю. Я купил себе все — виллы, яхты, политическое влияние.

Пальцы старика вцепились в край одеяла, сминая белоснежную ткань.

— Но за все приходится платить, — продолжил он горячо, срываясь на свистящий шепот. — Моя первая жена покончила с собой. Вторая вышла за меня ради чековой книжки и воспитала Артура и Жанну по своему образу и подобию. Они не люди, Антон. Они стервятники. Они не умеют создавать, только отбирать и разрушать. Если я отдам клиники и лаборатории им, они пустят их с молотка за бесценок. Труд твоего отца пойдет прахом. Я не хочу. Не хочу оставлять после себя только пепел.

Антон молчал. Перед его внутренним взором возникла Анна Петровна, старушка из Белоозерска, подбросившая шкатулку по указке алчного главврача. Возникло надменное лицо бывшей жены Елены, забирающей дедовские часы. Алчность везде имела одно и то же лицо, менялись лишь суммы.

— Вы просите у меня прощения? — наконец спросил Антон. Голос прозвучал глухо, отражаясь от гладких стен палаты. — Моя мать стирала в кровь колени, отмывая заводские коридоры, чтобы купить мне зимние ботинки. Я не помню звука голоса своего отца. Вы просите простить это?

Старик замотал головой по подушке.

— Нет, такое не прощают. Я прошу: избавь меня от моего наследия. Забери то, что по праву твое. Продолжи дело Ильи, построй больницы, лечи людей. Не дай Артуру растоптать то единственное светлое, что было в моей проклятой жизни — науку твоего отца.

Дыхание Льва Исаковича становилось все более прерывистым. Машина жизнеобеспечения тревожно пискнула, фиксируя падение уровня кислорода в крови. Старик потянулся слабой рукой к Антону. Антон смотрел на эту дрожащую, испещренную старческой гречкой кисть. Руку Иуды. Руку человека, сломавшего судьбу его семьи. Врачебный инстинкт боролся с сыновней болью. Медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, Антон протянул свою широкую ладонь и накрыл холодные пальцы старика.

— Я не бог, Лев Исакович, — произнес Антон твердо. — Судить вас будут в другом месте. Я забираю ваше бремя. Уходите с миром. Я не держу на вас зла.

При этих словах невидимая пружина, стягивавшая грудную клетку Антона десятилетиями, внезапно лопнула. Тяжелый, удушливый ком растворился. Он почувствовал странную, оглушительную легкость. Ненависть ушла, оставив после себя лишь глубокую, мудрую печаль.

Лицо старика чудесным образом разгладилось. Глубокие морщины вокруг рта смягчились. Он слабо сжал пальцы Антона, сделал один долгий глубокий вдох, похожий на вздох облегчения, и медленно выдохнул. Монитор у изголовья издал ровный, протяжный монотонный звук. Зеленая кривая пульса превратилась в прямую светящуюся линию. Антон бережно положил руку умершего на грудь. В палате воцарилась торжественная, окончательная тишина.

Ксения неслышно подошла сзади. Ее плечо едва ощутимо коснулось его спины, давая безмолвную поддержку.

— Все кончено, — тихо произнесла она, глядя на умиротворенное лицо Гутмана.

— Нет, Ксения Андреевна, — Антон выпрямился, расправляя плечи. Старое, заношенное пальто вдруг перестало казаться ему тяжелым. Он повернулся к нотариусу, и в его глазах читалась стальная, несгибаемая уверенность человека, обретающего свой истинный путь. — Все только начинается. Теперь нам предстоит защитить это наследство от стервятников.

Он первым шагнул к двери, открывая ее в новую жизнь. В коридоре хосписа царила гулкая, стерильная тишина, нарушаемая лишь мерным гудением ламп дневного света под потолком. Антон плотно прикрыл за собой тяжелую дубовую дверь палаты. Дерево мягко стукнуло о дверной косяк, навсегда отрезая их от комнаты, где только что завершилась земная история Льва Гутмана.

— Нам нужно немедленно ехать в мою контору, — произнесла Ксения, осторожно массируя виски кончиками пальцев. — Артур и Жанна узнают о его смерти с минуты на минуту. В клинике наверняка есть их осведомители из числа младшего персонала.

Словно в подтверждение ее слов, из глубины просторного холла первого этажа донесся резкий, раздражающий цокот острых каблуков по мраморной плитке. Звук приближался стремительно, сопровождаемый недовольным, властным мужским баритоном. Антон подошел к кованому парапету лестницы. Снизу, сбрасывая на ходу дорогие кашемировые пальто на руки растерянному гардеробщику, поднимались двое: высокий, грузный мужчина с тщательно уложенной гелем шевелюрой и женщина в узком черном платье. Воздух в лестничном пролете мгновенно пропитался тяжелым, удушливо сладким ароматом мускусных духов, напрочь перебившим больничный запах озона.

— Где главврач?