Случайный свидетель: как путь домой обернулся для уволенного врача сложнейшим испытанием

— медленно произнес он, глядя на свое отражение в темном стекле окна. — Это все масштабные вещи, Ксения Андреевна. Но я не смогу спокойно строить новые центры, пока в моем родном городе мое имя смешано с грязью. В Белоозерске я взяточник. Человек, который тянул деньги из старушек. Этот гнойник отравляет меня. Его нужно вскрыть.

Ксения аккуратно сложила документы в кожаную папку. Щелкнула металлическая застежка. На ее губах появилась едва заметная, но очень опасная для ее оппонентов улыбка.

— Я ждала, когда вы это скажете, — она поднялась из-за стола, поправляя воротник блузки. — Моя машина ждет внизу. Мы отправим официальный адвокатский запрос в областную прокуратуру Белоозерска. Поверьте, Антон Ильич, нет ничего более пугливого, чем провинциальный коррупционер, когда на него падает тень больших столичных юристов. Едем лечить вашу репутацию.

Дорога до родного города заняла чуть больше четырех часов. Черный представительский седан Ксении мягко шуршал шинами по влажному асфальту, рассекая знакомые Антону унылые пейзажи. Когда они вошли в обшарпанный вестибюль больницы, в нос Антона мгновенно ударил тот самый въевшийся в подкорку запах — едкая смесь аммиака, хлорной извести и старой резины от каталок. В коридоре было людно. Пациенты в разномастных халатах жались к стенам, пропуская уверенно шагающую пару. Антон шел спокойно, размеренно. Его спина была прямой, а во взгляде читалась тяжелая и уверенная сила человека, которому больше нечего бояться.

Дверь с табличкой «Главный врач» поддалась легко, издав знакомый жалобный скрип. Валерий Степанович сидел за своим полированным столом и пил чай из тонкого фарфорового блюдца, громко прихлебывая. Увидев на пороге Антона, он поперхнулся. Чай плеснул на крахмальную скатерть, оставляя некрасивое желтое пятно.

— Миронов? — главврач суетливо промокнул подбородок салфеткой, его глаза забегали. — Вы в своем уме? Я же запретил охране пускать вас на порог. Немедленно покиньте кабинет, иначе я вызову наряд.

— Вызывайте, Валерий Степанович, — мягко, но с металлом в голосе произнесла Ксения, проходя вперед и кладя на стол перед опешившим начальником увесистую синюю папку. — Они нам как раз понадобятся. Я представляю интересы Антона Ильича, и мы приехали обсудить вашу музыкальную шкатулку.

Главврач побагровел. Его пухлые пальцы затеребили край галстука.

— Какую шкатулку? Я не понимаю, о чем вы? Человек был пойман с поличным. Понятые все видели.

— Понятые — это два ваших охранника, чьи премии напрямую зависят от вашей подписи. — Ксения оперлась обеими руками о стол, нависая над Валерием Степановичем. Ее голос звучал хлестко, как удары плети. — Ваша ошибка, Валерий Степанович, заключается в жадности и лени. Вы так спешили освободить место для своего племянника, что даже не надели перчатки, когда закладывали купюры в ту шкатулку.

Лоб главврача мгновенно покрылся крупными каплями пота. Он тяжело задышал, переводя затравленный взгляд с Ксении на Антона.

— Мы инициировали проверку через областное управление, — продолжил Антон, глядя сверху вниз на человека, который еще недавно упивался своей властью. — Следователи уже изъяли те самые купюры из сейфа вашей бухгалтерии. Дактилоскопическая экспертиза — вещь упрямая. Моих отпечатков на деньгах нет, зато ваших — в избытке. Как и на лакированном дереве самой шкатулки.

Воздух в кабинете стал густым, тяжелым. Валерий Степанович обмяк в своем кожаном кресле, словно из него выпустили воздух. Вся его спесь, вся властность испарились, обнажив жалкого трусливого чиновника. Он попытался что-то сказать, губы беззвучно шлепали, но с них не слетело ни звука.

— А еще… — Ксения брезгливо отодвинула от себя край испачканной чаем скатерти, — следователи прямо сейчас беседуют с Анной Петровной. Старушка оказалась очень разговорчивой, когда узнала, что из-за ее доверчивости Антона Ильича уволили. Она подтвердила, что именно вы отдали ей эту вещь и приказали отнести Миронову под угрозой выписки ненужных лекарств.

Это был абсолютный крах. Эхо чужой боли, которую главврач сеял годами, увольняя неугодных и вымогая деньги у больных, вернулось к нему бумерангом, ударив сокрушительной силой.

— Антон Ильич… — голос Валерия Степановича жалко дрогнул, сорвавшись на унизительный писк. Он попытался выдавить из себя подобие улыбки. — Антоша, мы же коллеги. Двадцать лет вместе работаем. Бес попутал. Давай договоримся. Я восстановлю тебя в должности. Заведующим назначу, как ты и был. Зарплату подниму. Забирай заявление.

Антон смотрел на него с чувством глубокой и ледяной брезгливости. Ему не было жаль этого человека. Перед его глазами стояли сотни пациентов, с которых этот деятель тянул последние копейки.

— Вы напишете чистосердечное признание, — чеканя каждый слог, произнес врач. — Вы публично извинитесь перед коллективом больницы. А затем вас выведут отсюда в наручниках. Я не торгую совестью, Валерий Степанович. И вам больше не позволю торговать здоровьем людей.

Когда Антон и Ксения вышли из здания клиники, на улице распогодилось. Весеннее солнце пробило серую пелену облаков, щедро заливая асфальт золотистым светом. В воздухе отчетливо запахло талым снегом и мокрой корой деревьев — запахом пробуждающейся жизни. Ребра Антона, которые многие дни стягивал невидимый ледяной обруч тревоги, наконец расслабились. Он вдохнул полной грудью. Имя было очищено. Груз несправедливости сброшен. Но впереди его ждало самое тяжелое испытание — встреча с прошлым, от которого нельзя было просто откупиться или защититься адвокатским запросом.

Старая квартира встретила Антона запахом пересохшей земли из сброшенных цветочных горшков и кисловатым ароматом застоявшейся пыли. Прошло всего несколько недель с того промозглого мартовского вечера, когда здесь навсегда захлопнулась входная дверь. Но сейчас эти знакомые стены казались чужими. Пространство съежилось, превратившись в пыльный музей его собственного неудачного брака. За мутными немытыми стеклами шумел весенний Белоозерск, а внутри стояла глухая ватная тишина.

Антон приехал сюда один, оставив Ксению в гостинице изучать очередную стопку аудиторских отчетов. Ему нужно было собрать оставшиеся медицинские справочники и окончательно передать ключи риэлтору. Квартира была продана. Нити, связывающие его с городом, где он долгие годы работал за копейки и где был предан, рвались одна за другой. Он провел ладонью по шершавой, исцарапанной поверхности кухонного стола. Под пальцами ощущались крошечные выбоины — следы от ножа, когда Елена в приступах раздражения резала хлеб прямо на столешнице, игнорируя разделочную доску. Каждая такая царапина была безмолвным свидетелем их накапливающегося отчуждения…