Спряталась под кроватью, чтобы напугать мужа, но узнала горькую правду

— прошептала я.

— Ты разговариваешь во сне, — смущенно улыбнулся он. — Что-то про пыль под кроватью и свекровь.

Я рассмеялась сквозь слезы. По-настоящему рассмеялась.

Через два года после той ночи Максим сделал мне предложение. Никакого флешмоба. Никакого нелепого бриллианта. Обычный вторник. Мы готовили ужин, у него в руке была деревянная ложка.

— Выходи за меня, — сказал он. И тут же, словно считая нужным прояснить все до конца: — Я уже подписал брачный договор. Полина его хранит. Там сказано, что я ухожу с тем, с чем пришел: с инструментами и своей внешностью. Я хочу только тебя.

Я искала в его лице подвох, скрытый расчет, мелкий шрифт. Ничего. Только любовь.

— Да, — сказала я. — Но скворечник остается со мной.

Жизнь умеет замыкать круги именно тогда, когда кажется, что ты давно их покинула. С момента развода прошло пять лет. Мне было тридцать пять. Мы с Максимом были женаты и жили тем самым скучным счастьем в самом лучшем смысле: спокойным, устойчивым, настоящим. У нас родилась дочь Зоя, двух лет, с упрямым подбородком моего отца и янтарными глазами Максима.

В один дождливый день я выходила из штаб-квартиры Apex Group. Водитель ждал с зонтом, но я остановилась. У въезда на парковку стояла женщина и спорила с охраной. Она выглядела старой, намного старше, чем должна была. Седые, тусклые волосы. Тонкое, залатанное пальто. В руках ведро для уборки.

— Мне просто нужно поговорить с ней! — кричала она хриплым голосом.

Я узнала этот голос. В нем больше не было прежней властной резкости, но интонация была неподражаемой.

— Валентина Степановна? — вырвалось у меня.

Она обернулась. Лицо было изможденным, глубокие морщины прорезали кожу вокруг рта. И когда она увидела меня, в безупречном костюме, полную сил и успеха, ее плечи опустились.

— Кира, — прохрипела она.

Я кивнула охраннику.

— Все в порядке, Степан.

Я подошла к Валентине Степановне, соблюдая дистанцию.

— Что вам нужно? — спросила я. — Если вы пришли убирать — служебный вход сзади.

Это было жестоко. Да. Но эта женщина строила заговор, чтобы оставить меня без дома.

— Я не за работой, — сказала она дрожащими руками. — Я пришла просить.

Валентина Степановна, просящая. Ирония была почти невыносимой.

— Просить о чем? — спросила я, не смягчая голос.

Она тяжело сглотнула, опуская взгляд на свои стоптанные туфли, словно надеялась спрятаться в них.

— Речь о мальчике. Глебе.

— Кто такой Глеб?

— Сын Артема, — тонкой ниточкой сказала она. — Ребенок Инги. Ему пять лет. Инга ушла два года назад. Познакомилась с дальнобойщиком и оставила его со мной. Сказала, что не хочет обуз.

Инга бросила собственного сына. Это не удивило меня. Но то, что последовало дальше, сжало грудь.

— И он болен, — добавила Валентина Степановна, ее голос сорвался. — У Глеба лейкемия. У нас нет страховки. Государство покрывает только часть. Ему нужен специалист, ему нужна помощь.

Она посмотрела на меня, и впервые я увидела настоящие слезы. Не театральные, которыми она манипулировала раньше. Это были слезы бабушки, смотрящей, как угасает ребенок.

— Артем все еще в тюрьме, — продолжила она. — Он ничего не может сделать. Я убираю дома, но этого недостаточно. Я знаю, вы нас ненавидите. Я знаю, мы это заслужили, но Глеб не виновен. Он просто ребенок.

Я стояла под дождем, слушая, как вода стучит по зонту. Я смотрела на нее, сломанную, уменьшившуюся, и в голове, как старый яд, всплыла та фраза из ночи под кроватью: «Она понятия не имеет. Все это — просто красивая ширма».

Во мне поднялась волна злости. Почему я должна помогать? Этот ребенок был живым доказательством предательства. Рана с именем и лицом.

А потом я подумала о Зое, моей дочери, спящей дома, здоровой, теплой, в безопасности. Я вспомнила свою мать, умершую с разбитым сердцем и все равно не отпустившую доброту.

— Я не дам вам денег, — сказала я прямо.

Валентина Степановна вздрогнула, словно именно этого и ожидала.

— Я понимаю…

— Я не дам вам денег, — повторила я, — потому что не доверяю вам. Но скажите мне название больницы.

— Городская детская клиническая больница, — прошептала она.

Я кивнула, не отводя взгляда.

— Я буду говорить напрямую с больницей. Если ребенок действительно там и если он правда болен, я оплачу лечение анонимно. У Apex Group есть благотворительный фонд. Мы оформим это как пожертвование.

Она смотрела на меня так, будто не могла осмыслить слова. Рот открылся, но звука не было. Потом медленно она опустилась на колени прямо на мокрый асфальт.

— Спасибо, — рыдала она, вцепившись в край моих брюк. — Спасибо, вы ангел. Простите меня. Простите за все.

Я отступила, освобождая ногу. Я не чувствовала победы, глядя на ее унижение, только горькую жалость.

— Встаньте, Валентина Степановна, — сказала я. — Я не ангел. Я просто мать. И насчет Артема — ни слова. Я не хочу, чтобы он знал.

Она вытерла нос рукавом.

— Он спрашивает о вас. Пишет письма. Вы никогда не отвечаете.

— Я их сжигаю, — ответила я. Я отвернулась. — Прощайте, Валентина Степановна.

Я пошла к машине. И когда села на кожаное сиденье, внутри меня что-то отпустило. Это было не прощение. Это было другое — уверенность в том, что я не позволю их тьме отравить меня.

В тот вечер я обняла Зою чуть крепче обычного. Мне казалось, что этого достаточно. Что круг замкнулся.

Но у Вселенной оставалась еще одна карта, и она была острой.

Через один месяц после того, как я согласилась оплатить лечение Глеба, я получила уведомление из службы исполнения наказаний: Артем запросил встречу. Обычно я выбрасывала такие письма, не вскрывая. Но к этому была прикреплена записка от руки, тревожная, от которой по коже пробежали мурашки:

«Про Глеба. И про то, почему ты так и не смогла забеременеть. Ты должна это знать».

Кровь стыла в жилах. Во время брака и задолго до него мы никогда не предохранялись. Я хотела ребенка. Каждый месяц я плакала, когда тест снова был отрицательным. А Артем гладил меня по волосам и говорил: «Все случится, когда придет время».

Я поехала в колонию. Серые стены. Запах промышленного моющего средства и отчаяния. Я села за плексиглас. Его привели.

Артем выглядел на двадцать лет старше. Редеющие волосы, бледная кожа, заметная хромота. Высокомерие исчезло, осталась лишь согбенная фигура поражения. Он взял трубку. Я взяла свою.

— Кира, — сказал он хрипло. — Ты потрясающе выглядишь.

— Я счастлива, Артем, — ответила я. — Тем, кем ты никогда не хотел, чтобы я была. Я знаю про Глеба. Твоя мать мне сказала. Я сделала это ради ребенка, не ради тебя.

Он кивнул, не споря.

— Я знаю. У меня мало времени. Я пришел сказать тебе кое-что. Извинений недостаточно, но мне нужно очистить совесть. — Он глубоко вдохнул, глядя на скованные руки. — Помнишь, как ты хотела ребенка? Как боялась, что бесплодна?

Моя рука сжала трубку.

— Да.

— Ты не была бесплодной, Кира, — сказал он. — Моя мать заставила меня.

Воздух застрял у меня в груди.

— Сделала что?