Старик занял место смотрящего в пресс-хате и отказался подчиняться

— Незнанием не прикроешься. Взялся хату держать — за происходящее отвечай.

Волк постоял неподвижно, затем медленно опустился на одно колено. Желания в этом движении не было: иного выхода ему не оставили. Кто-то в камере тихо всхлипнул от ужаса, наблюдая, как смотрящий лишается власти.

Гадюка обвёл остальных взглядом.

— Кто ночью в драку лез, выходите сюда.

Никто не пошевелился. Тогда он указал на Молота.

— Начни.

Тот двинул своё тяжёлое тело и шагнул вперёд. Прежней ярости в глазах больше не было — только пустота.

— Рубец, следом.

Рубец, придерживая больную руку, подошёл со стиснутыми зубами.

— Жук.

Жук вышел на дрожащих ногах, хотя охотнее исчез бы совсем.

— И ты, Хриплый.

Кашлянув, Хриплый присоединился к остальным. Перед стариком выстроились четверо. Здесь уже нельзя было оправдаться начальством, порядком или чужим приказом. За ночное каждому предстояло отвечать самому, и это пугало сильнее лагерного суда.

Сивый докурил, придавил окурок в жестянке и не спеша поднялся. Только теперь многие разглядели, что спина у него прямая. Он был тонок и сух, точно туго натянутая струна, а двигался с давней привычкой прочно держаться на ногах.

Первым он подошёл к Жуку и посмотрел на него сверху вниз.

— Пальцем в меня тыкал. Показывал, какой ты важный. Ну, скажи теперь, кто ты?

Жук открыл рот.

— Я… никто.

— Вот и запомни, — спокойно произнёс Сивый. — А ещё запомни: по понятиям слабого не трогают. Ты на слабого полез. Значит, поступил по-крысьему.

Жук заплакал, уже не сдерживаясь. В пресс-хате это почти не оставляло человеку надежды на уважение, однако смеяться никто не стал.

Сивый повернулся к Рубцу.

— Ты на меня руку поднял. Унизить собирался?

Тот ещё крепче стиснул зубы.

— Собирался.

Старик кивнул на повреждённую кисть.

— За это своё получил. Могло быть хуже, гораздо хуже. Но калечить тебя больше мне незачем. Мне нужно, чтобы до тебя дошло.

Рубец кивнул — не потому, что согласился, а потому, что понял. Спорить было глупо.

Перед Хриплым старик остановился отдельно.

— Иконку мою грязью обозвал. Не веришь в Бога — твоё дело. Только чужую веру топтать нельзя. Известно тебе это?

— Известно, — прошептал Хриплый после кашля.

— Тогда произнеси, чтобы слышно было.

Подняв глаза и сглотнув, тот сказал громче:

— Неправ я был.

Теперь Сивый посмотрел на Молота.

— Большой ты. Решил, раз тяжёлый, значит, сильный? Голова для силы нужна. Прежде чем бросаться, подумал хоть?

Молот опустил взгляд.

— Нет.

— Теперь займись этим. Не всё же жрать.

Гадюка стоял рядом молча. Вмешиваться ему не требовалось: само его присутствие лежало рядом с разговором, словно оставленное на виду лезвие. Пускать его в ход не требовалось, чтобы каждый помнил, кто здесь слышит все слова.

Отступив на шаг, Сивый оглядел хату.

— Теперь слушайте все. Масть мне ваша не нужна, я сюда переждать пришёл. Но раз затеяли прессовать, придётся правила соблюдать. Ночью с ножами не ходить. Не крысятничать. На одного всей хатой не бросаться.

Он перевёл взгляд на Волка. Тот по-прежнему стоял на колене, и стыд в нём мешался с ненавистью.

— А тебе, смотрящий… — Старик выдержал долгую паузу. — Тебе сегодня придётся усвоить: одной шконки мало, чтобы человеком считаться.

Гадюка слегка наклонился к нему.

— Как поступим?

Ответ прозвучал тихо, но его разобрала вся камера:

— Сходку собирай. Пускай по зоне узнают, кто здесь ночью понятия переворачивал.

Дежурный за дверью нервно шевельнулся, собираясь вмешаться. Гадюка посмотрел на него, и тот не произнёс ни слова.

Сивый вернулся на положенное. Достал следующую сигарету, зажёг спичку. Огонёк снова высветил лицо, на котором теперь прежде всего замечали опасное спокойствие.

В хате ждали уже не продолжения драки. Предстоял настоящий разбор, после которого одни сохранят право называться людьми, а других сметут под шконки вместе с сором.

Старик затянулся и выпустил дым.

— Ну вот. Теперь и поговорить можно, — сказал он будто самому себе.

У двери Гадюка уже распоряжался:

— Маляву по зоне, без задержки. И пусть сюда идут. Сейчас.

За дверью звенели ключи, активные носились по коридору, точно крысы. Волк оставался на колене, не поднимая глаз. На его шконке курил Сивый; начавшееся утро они встречали так…