Бывшая подруга не поздоровалась в автобусе, но перед выходом вложила ей в руку листок бумаги

Автобус тряхнуло на повороте у путепровода, и женщина в сером плаще, которая протискивалась по проходу, качнулась к Ларисе так близко, что Лариса Андреевна узнала запах раньше, чем лицо. Ландышевые духи, дешевые, в плоском зеленом флаконе, какие продавали в киоске у бани. Такими духами душилась на свете одна женщина.

Этой женщины в жизни Ларисы не было двадцать лет. Лариса повернула голову и забыла, куда едет. Оксана постарела так, как стареют люди, у которых не было ни одного легкого года.

Седина шла у нее от висков назад, ровными полосами, как будто ее нарочно расчесали до кожи. Руки, лежавшие на коленях, были распухшие, красные, с белыми поперечными складками у запястья. Руки, которые каждый день по много часов держат в воде.

Лариса смотрела на эти руки и не могла оторваться, а Оксана смотрела прямо перед собой спокойно, как смотрит на пустое стекло. Двадцать лет Лариса Андреевна репетировала эту встречу, придумывала слова, придумывала, как гордо отвернется, придумывала даже, во что будет одета. А теперь просто сидела в семнадцатом автобусе в старом драповом пальто, и ее не узнали.

«Она меня не помнит», — подумала Лариса, и сама себе не поверила. Оксана помнила. Лариса поняла это по мелочи, которую невозможно подделать.

Оксана сидела не рядом, а через проход, хотя место рядом было свободно. И ни разу не повернула головы ни на остановке, ни на светофоре, ни когда в салон влезла бабка с тележкой и толкнула ее в плечо. От чужих так не отворачиваются.

Так отворачиваются от тех, от кого держат оборону. Автобус подошел к остановке у рынка, и Оксана встала, пошла к дверям, а Лариса успела заметить, что плащ на ней перешит в талии, и устыдилась того, что заметила. Проходя мимо, Оксана качнулась вместе со всеми, и ее рука на секунду легла на руку Ларисы, легко, будто их свела толкучка.

Двери зашипели, Оксана сошла, и в ладони у Ларисы остался сложенный вчетверо листок. Листок был в клетку, мягкий на сгибах, из старой тетради. Лариса развернула его уже на ходу, когда автобус тронулся.

Четыре слова крупным неровным почерком, с сильным нажимом: «Не доверяй своему мужу». Ниже, в углу, мелко и другой ручкой был выписан длинный ряд цифр, а под ним еще мельче: «Проверь». Цифр было слишком много для телефона.

Лариса Андреевна пересчитала их дважды, шевеля губами, и цифры не складывались ни во что знакомое. Она обернулась к заднему стеклу, но остановка уже осталась позади, и серого плаща там не было. Автобус качало, кондуктор объявил следующую остановку, и Лариса держала листок обеими руками за оба края.

Лариса перевернула листок. На обороте наискось выцветшим карандашом было выведено детской рукой: «Катя Кузьменко, первый класс, домашняя работа». Ниже кто-то маленький старательно нарисовал три палочки и крючок.

Лариса Андреевна сама учила дочь держать карандаш и знала этот крючок не хуже собственной подписи. Вышла она на две остановки раньше, чем было нужно, стояла у газетного ларька, рядом с которым пахло горячим тестом, и в третий раз считала цифры. И у нее никак не укладывалась в голове простая вещь.

Если листок вырван из Катиной тетради, значит, он лежал у Оксаны дома. Значит, Оксана двадцать лет зачем-то хранила эту тетрадь…