Старший сын вернулся домой спустя десять лет. Сюрприз в инвалидном кресле, разрушивший его спокойную жизнь
Она не стояла, а сидела в инвалидном кресле, которое кто-то придвинул прямо к порогу. Маленькая, лет восьми, в теплом сером свитере, с темными волосами в двух хвостах. Она смотрела на Алексея огромными светлыми глазами, чуть испуганно, чуть оценивающе.
И крепко держала мать за руку. Алексей знал про сестру. Мать сообщила об этом по телефону восемь лет назад, когда он только обосновался в мегаполисе.
Сказала спокойно, как что-то само собой разумеющееся. «Леша, Бог дал еще одного ребенка». Он тогда онемел.
Матери было сорок девять. Он не спрашивал про отца. Ни тогда, ни позже, ни разу за все восемь лет.
Это казалось чем-то, во что лучше не лезть. Проще было принять, перевести чуть больше денег в том месяце и не думать. Он смотрел на девочку.
На ее глаза. Что-то в этих глазах его останавливало. Светло-серые, почти прозрачные, с темным ободком вокруг радужки — его глаза.
«Познакомься, Леша, — сказала мать тихо. — Это Соня». Девочка не ответила.
Смотрела на него молча. С той серьезностью, которая бывает только у детей, привыкших рано думать. «Здравствуй, Соня», — сказал Алексей.
Голос вышел чужим. Девочка едва заметно кивнула. И снова посмотрела на мать.
Ища в ней что-то, что Алексей пока не мог ей дать. Он еще не знал, что именно. Внутри дом оказался меньше, чем он помнил.
Или он сам стал больше за восемь лет столичной жизни, где потолки высокие и квартиры в три раза просторнее этой деревенской избы. Полы скрипели на каждом шагу. На кухне пахло сыростью и чем-то медицинским, как в больничном коридоре.
У стены стояли коробки с подгузниками и целая гора упаковок с таблетками. На подоконнике лежали три медицинских журнала с закладками. Алексей остановился и смотрел на коробки.
«Мам, я каждый месяц деньги перевожу. Куда они уходят?» Мать стояла у плиты, мешала в кастрюле и не обернулась.
«Все дорожает, Леша. И Соне нужно многое». «Что именно?» — спросил он.
Повисло молчание. «Памперсы, таблетки. Раз в месяц ездим в областной центр к врачу».
«Платный, ведь бесплатные очереди по полгода, а ей ждать нельзя». Алексей перевел взгляд на дверь, за которой скрылась девочка. Он слышал тихий звук колес кресла по полу.
«Туда. Обратно туда. Что у нее?»
Нина, наконец, обернулась. Посмотрела долго. «Спинальная мышечная атрофия с рождения».
Он не сразу понял, что именно это значит. Потом понял, и в желудке что-то провалилось. «Это навсегда?»
«Ходить не будет, — сказала мать просто, без лишней драмы. — Но она живет. Умная девочка».
«Рисует, читает, думает больше иных взрослых. Ты еще не слышал, как она смеется». Алексей сел на стул у стола.
Посмотрел на свои руки. Двадцать тысяч каждый месяц. Он думал, что этого достаточно для деревни и одной пожилой женщины.
Но не для одной пожилой женщины с больным ребенком. Специальное кресло, врачи в городе, лекарства, памперсы. Адаптированная одежда, физиотерапия.
«Сколько уходит в месяц?» Мать молчала. «Мам».
«Тысяч сорок, — сказала она тихо. — Иногда пятьдесят, когда нужно к врачу». Алексей закрыл глаза.
«Сорок тысяч». Он переводил двадцать и думал о себе как о герое. Думал: «Выполняю долг, не забываю».
А здесь не хватало вдвое. В дверях появилась Соня. Кресло остановилось на пороге кухни.
Девочка смотрела на Алексея с той же оценивающей миной. Без улыбки, без страха, просто внимательно. «Соня, иди поешь», — сказала мать.
«Ты не уедешь?»
