Странная просьба больной свекрови открыла мне глаза на человека, с которым я жила

Мой муж привёз домой свою мать, страдающую, как считалось, деменцией. Когда я давала ей лекарства, она неожиданно сунула мне в руку банковскую карту и прошептала: «Он не мой сын. Спаси меня». Открыв счёт, я обомлела, увидев сумму.

Пронзительный вой сирены скорой помощи разорвал полуденную тишину нашего маленького переулка. Стайка воробьёв, дремавших на проводах, в панике разлетелась. Наши старые, вечно заедающие железные ворота с оглушительным скрежетом распахнулись от сильного толчка.

Посреди двора стоял Дмитрий, мой муж. Он активно жестикулировал, рубашка на спине промокла от пота, но лицо его сияло странной, почти лихорадочной радостью. Он руководил санитарами, вносившими в дом носилки, и без умолку тараторил: «Ребята, поосторожнее, мама совсем слаба. Аккуратно на ступеньках, не трясите её».

Он продолжал командовать: «Так, левее, ещё чуть-чуть». Соседские бабушки с любопытством выглядывали из-за заборов, цокая языками и нахваливая Димочку, такого заботливого сына. Они говорили, что в наше время редко встретишь мужчину, готового забрать домой парализованную мать.

Обычно всех сплавляют в дом престарелых, чтобы сбросить с себя обузу. Говорили, мне несказанно повезло с таким мужем. Я стояла, прижавшись к дверному косяку, и слушала эти похвалы, а на душе было неспокойно и тревожно. Казалось бы, я должна была радоваться и гордиться.

Но что-то в этом чрезмерном, показном энтузиазме Дмитрия вызывало у меня смутное беспокойство. Это было похоже на слишком толстый слой крема на испорченном торте — приторно-сладкий и фальшивый. Моя свекровь, Анна Павловна, лежала на носилках. Её иссохшее тело тонуло в мешковатой больничной пижаме, седые волосы спутались и разметались по подушке.

Лицо, когда-то властное и строгое — в прошлом она была главным бухгалтером крупного предприятия, — теперь было перекошено. Глаза, широко открытые, безжизненно смотрели в потолок. Уголок рта она не могла закрыть. Врачи сказали: обширный инсульт, паралич правой стороны тела, потеря речи и серьёзное нарушение когнитивных функций.

Теперь она была как ребёнок в теле старой женщины, полностью зависимой от других. «Светлана, чего ты застыла?» — резкий голос Дмитрия вырвал меня из задумчивости. «Иди, подготовь комнату для мамы. Положи мягкую подушку. Живее. И всё проветри».

Я поспешно бросилась в спальню на первом этаже, которую муж с таким усердием готовил последние несколько дней. Самая просторная и светлая комната в доме теперь насквозь пропахла антисептиками и свежей краской. Но холодок по спине у меня пробежал не от состояния свекрови, а от вида четырёх камер видеонаблюдения, установленных по углам комнаты.

Их красные огоньки непрерывно мигали, словно дьявольские глаза, следящие за каждым моим движением. «Зачем столько камер?» — спросила я, когда Дмитрий с санитарами опустили Анну Павловну на кровать. «Чтобы следить за здоровьем мамы круглосуточно, конечно», — безразлично ответил муж, вытирая пот со лба.

«Мы же весь день на работе, а вдруг с ней что-то случится? Я подключил их к телефону, могу в любой момент посмотреть. Не будь такой подозрительной, на дворе двадцать первый век», — добавил он. Объяснение звучало логично, но во взгляде Дмитрия, когда он проверял изображение с камер на своём смартфоне, сквозила холодная жажда контроля.

Он смотрел на мать не как на больную, нуждающуюся в уходе, а как на ценную вещь, которую нужно оберегать от воров. В ту ночь, после ухода всех родственников и гостей, дом погрузился в гнетущую тишину. Дмитрий вызвался сам дежурить у постели матери. Сказал, что хочет выполнить сыновний долг в первую же ночь.

Я лежала на втором этаже и не могла уснуть. Образ широко открытых, испуганных глаз свекрови преследовал меня. В её взгляде было что-то, не похожее на помутнение рассудка. В нём таился глубоко запрятанный, первобытный страх. Около двух часов ночи жажда заставила меня спуститься на кухню.

Проходя мимо комнаты Анны Павловны, я увидела, что дверь приоткрыта. …