Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки

Отставной полковник Безсонов всю жизнь сажал преступников, но ради спасения парализованной внучки ему пришлось впустить в свой дом бывшую заключенную. Он ждал от неё подлости, проверял каждый шаг и считал дни, чтобы выгнать. Однако однажды, вернувшись домой раньше времени и бесшумно приоткрыв дверь в детскую, суровый офицер замер на месте, не веря своим глазам. То, что он увидел у постели ребёнка, заставило его схватиться за сердце.

В квартире пахло безнадёжностью: смесью корвалола, пыльной книжной бумаги и остывшей манной кашей, которую никто так и не съел. Григорий Ильич Безсонов стоял посреди длинного тёмного коридора своей «сталинки» и слушал тишину. Раньше, ещё лет пятнадцать назад, эта тишина была его наградой после шумных совещаний в управлении, после воя сирен и бесконечных телефонных трелей.

Теперь тишина стала палачом. Она давила на перепонки, звенела в ушах, напоминая, что в трёх комнатах с высокими потолками жизни осталось не больше, чем в старом музейном экспонате. Он тяжело опирался на трость с набалдашником в виде львиной головы.

Правое колено ныло к дождю — старая отметина девяностых. Но болело не оно. Болело где-то под рёбрами, там, где у обычных людей живёт душа. А у него, отставного полковника, остался только выжженный полигон.

Из кухни донёсся смех, тонкий, визгливый, абсолютно чужеродный в этом склепе. Григорий Ильич нахмурился. Сдвинул брови так, что они превратились в одну седую линию. Он двинулся на звук, стараясь ступать неслышно, хотя массивные домашние туфли всё равно глухо ударяли по паркету.

В кухне, сидя на подоконнике и болтая ногой в капроновом чулке, находилась Жанна. Очередная сиделка с рекомендациями. В одной руке у неё дымилась тонкая сигарета, пуская сизый дым в приоткрытую форточку, а другой она прижимала к уху плоский, сверкающий стразами телефон.

— Да ты гонишь, Светка! — хохотнула она, запрокидывая голову. — Ну и что он? Реально на «Мазде» приехал? А я тут, прикинь, у деда этого торчу. Скукотища, сил нет. Девчонка овощ овощем лежит, в планшет пырится.

Григорий Ильич ударил тростью о дверной косяк. Звук получился сухим и резким, как выстрел. Жанна подпрыгнула, едва не выронив телефон. Сигарета выпала из пальцев, прожгла дырку на её дешёвых синтетических лосинах и скатилась на пол.

— Ой, Григорий Ильич! — заблеяла она, сползая с подоконника. Лицо её пошло красными пятнами. — А я вот… проветрить решила.

Безсонов прошёл внутрь. Подошва туфли раздавила окурок, с хрустом втерев пепел в линолеум. Взгляд его — тяжёлый, свинцовый, от которого когда-то потели подследственные, — упёрся в переносицу девицы.

— Овощ, значит? — голос его звучал тихо, но от этой тишины у Жанны затряслись руки. — Скукотища тебе?

— Я не так выразилась, вы не подумайте. Катенька спит, я просто…

— Вон! — сказал он. Не крикнул, просто уронил слово, как камень в колодец.

— Но у меня смена до восьми. Мне агентство не заплатит, если я раньше…

Григорий Ильич достал из кармана домашней фланелевой рубашки бумажник. Выдернул купюру в тысячу гривен, голубую, хрустящую, с изображением Вернадского. Скомкал её в кулаке и швырнул на стол, прямо в немытую тарелку с засохшим сыром.

— Пять минут на сборы. Если через пять минут я увижу твою куртку в прихожей, я вызову наряд. И поверь мне, девочка, они найдут у тебя в сумочке то, чего там никогда не лежало. Время пошло.

Жанна схватила деньги, буркнула что-то злобное про маразматиков и вылетела из кухни. Через три минуты хлопнула тяжёлая входная дверь. Замок щёлкнул, отсекая чужого человека.

Григорий Ильич остался один. Он подошёл к раковине: гора немытой посуды. В мусорном ведре — пустые упаковки от йогуртов, которые он покупал для внучки, но которые ела эта девица. Он включил воду. Ледяная струя ударила в эмалированное дно. Безсонов подставил руки, умыл лицо, стараясь смыть ощущение брезгливости.

Снова ошибся. Пятая за полгода. Агентство присылало либо ленивых дур, либо воровок, либо равнодушных роботов, которые меняли памперсы с таким выражением лица, будто перебирали гнилую картошку. Он вытер лицо вафельным полотенцем и пошёл в комнату внучки.

Дверь была приоткрыта. В полумраке, разбавленном лишь синеватым свечением экрана, лежала Катя. Двенадцать лет. Возраст, когда нужно бегать по двору, разбивать коленки, влюбляться в одноклассников и тайком красить губы маминой помадой. Вместо этого — ортопедическая кровать, запах лекарств и бесконечный липкий страх в её глазах.

Она лежала на боку, уткнувшись в планшет. Большие накладные наушники отгораживали её от мира. От деда. От боли.

— Катюша! — позвал Григорий Ильич, остановившись у порога.

Она не шелохнулась. Худенькое плечо под одеялом даже не дрогнуло. Он подошёл ближе, коснулся её руки. Кожа была сухой и горячей. Катя медленно, с неохотой стянула один наушник. Посмотрела на него снизу вверх.

Взгляд у неё был взрослый, пустой. Взгляд человека, который уже всё понял про эту жизнь и больше ничего от неё не ждёт. Этот взгляд был страшнее, чем её неподвижные ноги.

— Эта ушла, — сказал Григорий, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Я найду другую. Хорошую.

Катя молча натянула наушник обратно и отвернулась к стене. На экране планшета мелькали какие-то яркие картинки, но он видел, что она не смотрит. Она просто прячется.

Безсонов вышел из комнаты, плотно прикрыв дверь. Ноги не держали. Он дошёл до своего кабинета, упал в кожаное кресло, которое помнило его ещё полковником. На столе под стеклом лежала фотография. Молодой парень с гитарой улыбается во весь рот. Его сын. Андрей.

— Прости, Андрюха, — прошептал Григорий. — Не уберёг я её, и тебя не уберёг.

Он выгнал сына двенадцать лет назад. «Художник — не профессия, а диагноз. Либо в училище, либо вон из дома». Андрей ушёл, гордый и весь в отца. Женился, родилась Катька. А полгода назад пьяный водитель на встречной перечеркнул их «Жигули» вместе со всеми надеждами.

Андрей и невестка погибли сразу. Катя выжила. Григорий забрал её из больницы. Думал, справится. Думал, любви и дисциплины хватит, но дисциплина здесь не работала. А любить? Любить он, кажется, разучился. Или никогда не умел.

Он потянулся к телефону — старому, кнопочному «Samsung», надёжному, как автомат. Набрал номер, который знал наизусть.

— Слушаю, — ответил хриплый голос на третьем гудке.

— Сергей, это я, Безсонов.

— Здравия желаю, товарищ полковник. — Голос в трубке потеплел, но тут же насторожился. — Случилось чего, Григорий Ильич?

— Случилось, Сергей. Опять я эту… выгнал. Негодяйку. Курила в кухне, за девчонкой не смотрела.

В трубке тяжело вздохнули. Сергей, бывший его опер, а ныне начальник райотдела полиции, знал ситуацию лучше всех.

— Ильич, я всё понимаю, но ты ж их меняешь, как перчатки. В агентствах тебя уже в чёрный список занесли. Говорят — самодур. Я не знаю, кого тебе ещё предложить.

— Найди мне человека, Сергей! — рявкнул Безсонов и тут же осёкся, почувствовав, как скакнуло давление. — Не из агентства, просто женщину нормальную. Чтоб не воровала и душу имела. Заплачу двойной тариф, наличкой.

— Душу, говоришь? — Сергей помолчал. Слышно было, как он чиркает зажигалкой. — Есть у меня один вариант, Ильич, но тебе он не понравится. Ох, не понравится.

— Кто такая?