Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки

— Ничего не надо, — оборвал его Сергей. — Ты, Ильич, конечно, герой и орденоносец, но поступил как… Ладно, Бог тебе судья.

Гудки отбивали ритм его стыда. Такси ползло сквозь снегопад медленно, как катафалк. Город стоял в предновогодних пробках, мигал гирляндами витрин, но чем дальше машина уезжала от центра, тем темнее становились улицы.

Улица Заводская оправдывала своё название. Здесь пахло гарью и безнадёгой. Фонари горели через один, освещая облупленные фасады пятиэтажек и чёрные скелеты тополей.

— Приехали, отец. — Таксист, молодой парень с восточным акцентом, затормозил у серого кирпичного здания с решётками на окнах первого этажа. — Дальше я не поеду, там колея ледяная, бампер оставлю. Ждать?

— Ждать, — сказал Григорий. — Счётчик не выключай, плачу тройной.

Он выбрался из тёплого салона на пронизывающий ветер. Колено тут же отозвалось резкой болью, но он не обратил внимания. Он опирался на трость, пробивая себе путь через сугробы к тяжёлой железной двери.

Внутри пахло варёной капустой, сырой штукатуркой и застарелым табаком — запахом бедности. На вахте сидела грузная женщина в вязаной кофте, смотревшая маленький телевизор.

— Куда прёшь, дед? — лениво спросила она, не отрываясь от экрана. — Тут пропускной режим.

Григорий достал из кармана удостоверение ветерана МВД. Красная корочка действовала безотказно даже здесь.

— Ветрова Антонина. Где живёт?

Вахтёрша скосила глаза, хмыкнула.

— А, новенькая. Медичка которая? Третий этаж, комната 312. Только она не одна там.

Лестница была крутой, ступени выщерблены, лифта не было. Григорий поднимался медленно, стиснув зубы. Каждый шаг давался с боем.

«Это тебе за Андрея, — думал он. — Это тебе за Катю. Ползи, старый дурак, ползи».

На третьем этаже коридор был длинным и тёмным. Лампочка моргала, как в фильме ужасов. Стены выкрашены в ядовитый зелёный цвет, краска шелушилась, обнажая бетон. Из-за дверей доносились звуки. Где-то плакал ребёнок, где-то пьяно ругались, где-то работало радио.

Комната 312 была в самом конце, дверь обита рваным дерматином. Григорий постучал набалдашником трости.

— Открыто! — крикнул женский голос. Не Тонин, грубый, пропитый.

Он толкнул дверь. Комната была крошечной, метров двенадцать. В ней стояли две двухъярусные кровати, стол, заваленный кастрюлями, и холодильник, тарахтевший, как трактор. За столом сидела неопрятная женщина в халате и курила, стряхивая пепел в консервную банку.

Антонина сидела на нижней койке у окна. Она читала книгу — ту самую, по анатомии. На ней был тот же свитер, в котором она ушла. Услышав стук, она подняла голову.

Когда их взгляды встретились, Григорий Ильич физически ощутил, как с него слетает вся шелуха. Звание, погоны, гордость, статус владельца элитной квартиры. Здесь, в этой убогой комнате, он был никем. Просто стариком, совершившим подлость.

Антонина медленно закрыла книгу, отложила её в сторону, встала.

— Явились, — тихо сказала она. Не спросила, а утвердила.

Соседка с сигаретой с интересом уставилась на гостя в дорогом драповом пальто и каракулевой шапке.

— Кто они-то? Ухажёр, что ли? — хохотнула она, обнажив гнилые зубы.

— Выйди, Люся, — попросила Антонина, не сводя глаз с Григория. — Пожалуйста. Нам поговорить надо.

Люся хмыкнула, затушила окурок, подхватила пачку сигарет и вышла, шаркая тапками. Они остались одни. Григорий стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Здесь было душно, но его бил озноб.

— Зачем пришли? — спросила Тоня. Её лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени. Видно было, что она не спала эти дни. — Ещё что-то пропало? Ложки пересчитали?

Григорий достал из кармана конверт. Тот самый, мятый белый конверт. Положил его на стол, отодвинув грязную кастрюлю.

— Вот, — хрипло сказал он. — Нашлись. В пальто были. Во внутреннем кармане.

Антонина даже не посмотрела на деньги. Она смотрела ему в лицо.

— Я рада за вас, Григорий Ильич. Теперь вы можете спать спокойно, ваше имущество в сохранности.

— Тоня…

— Антонина Павловна. Я не за этим пришла.

— А зачем? Извиниться? — Она горько усмехнулась. — Хорошо, извинения приняты. До свидания.

Она села обратно на койку, взяла книгу, всем видом показывая, что разговор окончен. Григорий понял: сейчас она его выгонит. И будет права. И он уйдёт, и Катя умрёт. Не от голода, так от тоски.

Он сделал шаг вперёд. Колено подогнулось, и он тяжело опустился на скрипучий стул напротив неё.

— Катя умирает, — сказал он.

Рука Антонины, перелистывающая страницу, замерла.

— Она не ест третий день. Заперлась. Не пускает меня. Говорит, что хочет умереть, как отец.

Антонина медленно подняла глаза. В них плеснулся страх. Профессиональный страх за пациента.

— Вы вызывали врача?

— Нет, она не дастся врачам, ты же знаешь. Она только тебе верила.

— Это шантаж, Григорий Ильич. Вы давите на жалость?