Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки

— Это правда! — крикнул он, и голос его сорвался. — Я не давлю, я умоляю!

Он снял шапку, скомкал её в руках. Его седые волосы, обычно идеально уложенные, торчали в разные стороны.

— Послушай меня, Тоня. Я старый дурак. Я всю жизнь думал, что главное – это порядок. Что люди делятся на своих и чужих, на чистых и грязных. Я сына своего выгнал тринадцать лет назад. Знаешь за что? За то, что он не хотел жить по моему уставу. Я сломал его гитару, а он ушёл и погиб. Я не сберёг его. И теперь я делаю то же самое с Катей. Я своими руками убиваю последнее, что у меня осталось.

Слёзы текли по его морщинистым щекам, застревая в щетине, которую он не брил два дня. Он не вытирал их.

— Я обвинил тебя, потому что мне было страшно. Страшно поверить, что чужой человек, «зэчка», как я говорил, может дать моей внучке больше тепла, чем я, родной дед. Я ревновал. Я испугался, что становлюсь ненужным, и я решил уничтожить это, чтобы вернуть контроль. Вернул. Теперь у меня есть деньги, есть контроль и мёртвая тишина в доме. — Он подвинул конверт к ней. — Здесь двадцать тысяч. Это не зарплата, это компенсация. За моральный ущерб. Возьми. Уезжай, сними квартиру, живи по-человечески. Ты заслужила. А я… я как-нибудь сам.

Он тяжело поднялся, опираясь на трость.

— Прости меня, Христа ради. Не как полковника прости, как человека.

Он повернулся и побрёл к выходу. Сгорбленный, побеждённый, бесконечно одинокий старик.

— Стойте.

Голос Антонины прозвучал тихо, но властно. Григорий замер у двери.

— Деньги уберите, — сказала она. — Я не продаюсь.

Она встала, подошла к нему. В её глазах больше не было льда, была усталость и та самая мудрость, которую нельзя выучить в институте, а можно только выстрадать.

— Вы думаете, я из-за вас вернусь? Или из-за денег?

— Нет, — покачал головой Григорий.

— Я вернусь, потому что мы с Катей бусы не доделали, и на гитаре играть не начали. А бросать дело на полпути – это не по-моему.

Она подошла к своей кровати, взяла сумку. Она даже не распаковывала её до конца, словно знала, что это место — не её дом.

— Ещё, Григорий Ильич, — она посмотрела на него строго. — Если я возвращаюсь, то с одним условием.

— С любым, — выдохнул он.

— Больше никаких замков. Ни на дверях, ни на душах. Если что-то не так — говорите ртом. Сразу. Договорились?

— Договорились, Тоня. Слово офицера. На этот раз настоящее.

Они вышли из общежития молча. Таксист, дремавший в машине, встрепенулся, увидев их.

— О, отец, нашёл свою пропажу? — весело спросил он.

— Нашёл, сынок, — ответил Григорий, открывая перед Антониной заднюю дверцу машины, как перед королевой. — Домой едем. Гони так, чтобы ветер свистел.

Всю дорогу в машине они молчали. Антонина смотрела в окно на мелькающие огни промзоны, а Григорий смотрел на её профиль. Он чувствовал странное, забытое ощущение, будто он разминировал бомбу за секунду до взрыва.

Когда они вошли в квартиру, там было тихо, пугающе тихо. Григорий хотел было броситься к двери детской, но Антонина остановила его жестом.

— Я сама.

Она сняла пуховик, оставшись в своём простом свитере, поправила платок, подошла к двери комнаты Кати. Не постучала, не стала дёргать ручку. Она просто прислонилась к двери и запела. Тихо, без музыки, своим грудным голосом.

— Последнюю осень ни строчки, ни вздоха. Последние песни осыпались летом…

За дверью что-то шелохнулось. Скрипнула кровать. Потом послышался шорох, шаркающий звук ходунков по паркету. Щёлкнул замок. Дверь медленно открылась.

На пороге стояла Катя, бледная, с тёмными кругами под глазами, в пижаме, которая висела на ней, как на вешалке. Она держалась за косяк. Она стояла сама. Шатаясь, но стояла.

Увидев Тоню, она не закричала, не бросилась на шею. Её губы задрожали.

— Ты вернулась, — прошептала она одними губами. — Ты не бросила.

— Я же обещала, что мы поставим тебя на ноги, — улыбнулась Антонина, раскинув руки. — Иди ко мне, воробушек.

Катя сделала шаг. Один. Неуверенный, шаткий шаг через порог своей тюрьмы. И упала в объятия Тони, уткнувшись лицом в её колючий свитер.

— Есть хочу, — всхлипнула она. — Тонь, я так есть хочу.

Григорий Ильич стоял в тени коридора, сжимая в кармане злополучный конверт. По его щекам снова текли слёзы, но теперь он их не стыдился.

— Сейчас, Катюша, сейчас, — засуетился он, бросаясь на кухню. — Бульон горячий, я разогрею, сию минуту.

Он гремел кастрюлями, ронял половник, суетился, как новобранец, и впервые за много лет чувствовал, что в этом доме наконец стало тепло по-настоящему. Не от батарей. А от того, что прощение – это не слово, это действие.

Антонина, поддерживая Катю, повела её на кухню. Она встретилась взглядом с Григорием; в её глазах больше не было укора.

— Ставьте чайник, Григорий Ильич, — сказала она. — У нас впереди долгая ночь. Будем лечить. Всех будем лечить.

Май 2013 года ворвался в город запахом мокрого асфальта, тополиных почек и близкой грозы. В квартире Безсонова были распахнуты все окна. Ветер гулял по комнатам, раздувая тюль, словно паруса корабля, который долго стоял на мели, но наконец поймал попутный поток.

Григорий Ильич стоял в дверном проёме детской. На нём был парадный китель с орденскими планками. Сегодня было 9 Мая. День Победы. Раньше он надевал форму, чтобы идти на парад, чеканить шаг, встречаться с ветеранами. Сегодня его главный парад был здесь, в этой комнате.

Посреди детской, уперевшись спиной в подоконник, стояла Катя. Без ходунков. Она держала в руках ту самую «Кремону», чешскую гитару отца. Пальцы левой руки, побелевшие от напряжения, зажимали аккорд на грифе.

— Баррэ, бери чище, — командовала Антонина, сидя на стуле рядом. Она ритмично хлопала ладонью по колену, задавая темп. — Не халтурь, Катерина. Большой палец ниже опусти.

— Больно же, Тонь, — поморщилась девочка, но руку не опустила.

— А ты как хотела? Музыка требует жертв. Мозоли будут — будет звук. Давай «Кукушку». И раз.

Катя ударила по струнам. Звук получился резким, дерзким, совсем не похожим на то робкое бренчание, с которого они начинали зимой.

— Песен, ещё не написанных, сколько? Скажи, кукушка, пропой…

Она пела не идеально, иногда срываясь. Но стояла на ногах твёрдо. Мышцы спины, которые Антонина месила полгода, как глину, теперь держали её позвоночник надёжным корсетом.

Григорий смотрел на внучку и чувствовал, как щиплет в носу. Он вспомнил Андрея. Тот стоял так же, в такой же позе, с той же упрямой складкой между бровей. Тринадцать лет назад Григорий сломал эту картину. Сегодня он, благодаря чужой женщине, склеил её заново.

Катя допела куплет, победно вскинула подбородок и посмотрела на деда.

— Ну как, товарищ полковник? Гожусь в стройбат?

— В десант, — хмыкнул Григорий, пряча растроганную улыбку в усы. — Орёл, только осанку держи, грудь вперёд.

— Есть грудь вперёд, — рассмеялась она.

Антонина поднялась, поправила на Кате сползшую лямку домашней футболки.

— Хватит на сегодня, перегрузка будет. Ложись, ноги гудят, поди.

— Не гудят…