Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки

— Тоня, можно мы на салют вечером пойдём? На набережную? Я дойду, честно.

— На набережную нет, толпа затопчет.

— А на балкон выйдем, у нас восьмой этаж, высоту брать будем.

Антонина вышла из комнаты вслед за Григорием. На кухне уже был накрыт праздничный стол. Пироги с капустой, селёдка под шубой, запотевший графинчик с компотом.

Григорий сел во главе стола, посмотрел на Антонину. Она за эти полгода изменилась — разгладилась, что ли. Морщины никуда не делись, но из глаз ушла та собачья тоска, с которой она пришла в этот дом. Она стала хозяйкой — не по статусу, а по сути.

— Тоня, присядь, — сказал он серьёзно.

Она насторожилась, вытирая руки о передник.

— Что-то не так, Григорий Ильич? Соль забыла?

— Сядь, говорю, оперативное совещание.

Она села на край стула, поправила выбившуюся прядь седых волос. Григорий налил себе полрюмки. Выпил, не чокаясь, занюхал коркой хлеба. Ему нужна была храбрость большая, чем в сорок пятом.

— Я тут, Тоня, навёл справки, — начал он издалека, вертя в пальцах пустую рюмку, — по своим каналам. Насчёт сына твоего, Виктора.

Антонина побледнела. Руки её тут же сцепились в замок — привычный жест защиты.

— Зачем? Не надо, Григорий Ильич. Он отрёкся, это его право. Я для него позор семьи. У него карьера, жена в банке работает. Не лезьте, прошу.

— Отставить панику, — жёстко сказал Безсонов. — Я не лез. Я просто нашёл его номер и позвонил.

— Вы звонили? — Её голос дрогнул. — И что он? Послал?

— Пытался, — усмехнулся полковник. — Но полковник — со мной это сложно. Я ему, Тоня, объяснил политическую ситуацию. Рассказал, кто ты есть на самом деле. Что ты не воровка, а человек, который чужого ребёнка с того света вытащил. Что ты честнее нас всех, вместе взятых.

— Он не поверит, он упрямый.

— Упрямый, — согласился Григорий, — весь в мать. Но я ему сказал ещё кое-что. Я сказал, что если он сейчас, пока ты жива, не придёт и не посмотрит тебе в глаза, то потом, когда тебя не станет, он будет выть волком. Как я вою по своему Андрею. И ни водка, ни карьера, ни деньги эту дыру не заткнут.

Антонина закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.

— Жестоко, Григорий Ильич. Зачем вы так?

— А затем, что хирургия, Антонина Павловна, дело болезненное. Сама говорила: надо ломать, чтобы срослось правильно.

В прихожей раздался звонок в дверь. Резкий, требовательный. Тоня вздрогнула, подняла на него мокрые испуганные глаза.

— Это он?

— Открывай, — кивнул Григорий. — Я распорядился пропустить без пропуска.

Она встала. Ноги её не слушались. Она шла по коридору, как на эшафот, касаясь рукой стены. Григорий слышал, как щёлкнул замок. Слышал, как скрипнула дверь. Тишина. Долгая, мучительная минута тишины. А потом мужской голос, сдавленный, виноватый:

— Здравствуй, мам.

И детский, звонкий:

— Бабушка, а папа сказал, ты в командировке была, на Северном полюсе!

Григорий Ильич встал из-за стола, прошёл в свой кабинет и плотно закрыл дверь. Это был не его момент. Он здесь был лишним. Он подошёл к окну, закурил, впервые за полгода нарушив слово, данное Тоне. Дым был горьким, как его прошлое. Он сделал это. Он исправил чужую ошибку, потому что свою исправить не успел. Виктор пришёл. Привёл внука. Сейчас там, в коридоре, плачут, обнимаются, прощают.

— Видишь, Андрюха, — сказал он, глядя в майское небо, где стрижи чертили петли. — Я учусь. Медленно, скрипя суставами, но учусь. Не судить, а понимать. Не приказывать, а просить.

Дверь кабинета тихонько отворилась. Вошла Катя. Она шла сама, держась рукой за стену, но шла…