Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки

— Деда, — прошептала она, — там твой сын приехал? И внук, маленький такой, смешной. Они плачут все.

— Пусть плачут, Катюша. Слёзы — они душу моют.

— Дед, а ты почему здесь? Пойдём к ним, Тоня зовёт. Говорит, без тебя за стол не сядет.

Григорий затушил сигарету, посмотрел на внучку. Она стояла в дверях — худенькая, угловатая, с короткой стрижкой под мальчика. Но в её глазах больше не было пустоты. Там была жизнь.

— Иду, — сказал он. — Только мундир поправлю.

Вечер опустился на город синими сумерками. Они сидели на большом балконе, который Григорий по приказу Тони расчистил от старого хлама. Виктор с сынишкой уже уехали, пообещав приехать в следующие выходные. Уезжали они другими. Виктор долго тряс руку полковнику, не находя слов, а просто глядя с благодарностью. А маленький Пашка измазал Тоне щёку шоколадом, целуя на прощание.

Теперь на балконе их было трое. Григорий, Антонина и Катя. Катя сидела на высоком барном стуле, болтая ногами. Тоня укутала её плечи пледом.

Где-то вдалеке, над центром города, ухнуло. Небо расцвело зелёным шаром, который рассыпался на тысячи искр.

— Салют! — выдохнула Катя.

— Победа, — тихо сказал Григорий.

Он посмотрел на Антонину. Она стояла рядом, опираясь локтями на перила. Ветер трепал её волосы, в которых седины стало как будто меньше.

— Спасибо тебе, Тоня! — сказал он просто.

Она повернула голову.

— За что, Григорий Ильич? За работу? Вы мне платите исправно.

— За то, что дом оживила. За то, что я не один. За то, что… — Он замялся, подбирая слова, которые раньше казались ему слюнтяйством. — За то, что научила меня: сила не в том, чтобы кулаком по столу бить, а в том, чтобы прощать. И себя, и других.

Антонина улыбнулась тёплой, светлой улыбкой, от которой у старого полковника защемило сердце.

— Мы все тут учимся, Григорий Ильич. Я вот тоже думала, что жизнь кончилась. Что я отработанный материал, мусор. А оказалось, я ещё нужна.

— Нужна, — твёрдо сказала Катя, поворачиваясь к ним. — Очень нужна. Мы без тебя, Тоня, пропадём. Дед же опять начнёт одни пельмени варить и командовать.

Они рассмеялись. Смех улетал в ночное небо вместе с искрами салюта.

— Никуда я не денусь, — сказала Антонина, накрывая своей ладонью широкую узловатую руку Григория, лежащую на перилах. — У нас ещё дел невпроворот. Кате в школу возвращаться в сентябре. Гитару освоить надо. Да и вам, товарищ полковник, давление подлечить не мешает.

Григорий не убрал руку. Он почувствовал тепло её ладони. Той самой, что месила тесто, правила спины и мыла полы в бараке. Это было тепло настоящей, живой жизни.

В небе расцвёл огромный красный пион салюта. Григорий Ильич Безсонов, бывший полковник, тиран и бывший одинокий человек, смотрел на огни и знал точно: его личная война окончена. Он перестал делить мир на своих и чужих. Теперь в его мире были только любимые. А грехи? Чужие грехи судить легко. Свои искупить — вот настоящая высота. И они эту высоту взяли. Вместе.

Мы часто ищем справедливость, наказывая других. Но настоящее исцеление приходит только через милосердие. Осудить человека — дело одной секунды. Понять и отогреть его — труд всей жизни. Но именно этот труд превращает холодные стены в настоящий дом.