Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки

— Антонина, фамилия Ветрова. Освободилась неделю назад. УДО.

Григорий сжал телефон так, что пластик скрипнул.

— Ты мне бывшую заключенную сватаешь? В дом, к ребёнку? Ты в своём уме, майор?

— Да не кипятись ты, — перебил Сергей. — Не уголовница она, не урка. Медсестрой работала всю жизнь. Старшей. На неё главврач недостачу повесил, там лекарства дорогие были. Он их налево толкал, а её крайней сделал. Она подписала, потому что угрожали. Статья 191, присвоение и растрата. Спокойная женщина, чистая. Ей жить негде, Ильич. Родня отвернулась, сын на порог не пускает. Она за угол в общаге и тарелку супа работать будет. А руки у неё золотые, я её дело читал. Характеристики хоть на доску почёта.

Григорий молчал. Перед глазами стояла Катя, отвернувшаяся к стене. Пустой холодильник, гора грязной посуды и собственная беспомощность, которая душила сильнее, чем артрит. Бывшая заключенная. В его доме. В доме полковника милиции.

— Медик, говоришь? — спросил он глухо.

— Высшей категории.

— И выбирать ей нечего. Она за этот шанс зубами уцепится.

Безсонов посмотрел на портрет сына. Андрей улыбался, перебирая струны. «Ты всегда делил мир на своих и врагов, папа. А мир, он сложнее».

— Вези, — выдохнул Григорий. — Но если хоть одна ложка пропадёт…

— Понял. Через час будут.

Этот час Григорий Ильич провёл в прострации. Он ходил по квартире, машинально убирал вещи, спрятал в сейф наградной пистолет и деньги, оставил на столе только мелочь для проверки.

Звонок в дверь прозвучал ровно через шестьдесят минут. На пороге стоял Сергей, раздобревший, в расстёгнутой куртке. А за его спиной — женщина.

Григорий ожидал увидеть кого угодно. Пропитую торговку, забитую тётку в телогрейке, хитрую лису с бегающими глазками. Но Антонина была другой. Лет пятидесяти с небольшим. Худая, прямая, как струна.

Дешёвый пуховик с рынка висел на ней мешком. Но серый шерстяной платок на голове был повязан аккуратно, по-деревенски. Лицо без косметики, бледное, испещрённое сеткой мелких морщин. Но глаза… Глаза были серые, спокойные и удивительно ясные. В них не было страха, не было заискивания. Была только бесконечная усталость.

В руках она держала потёртую спортивную сумку — всё своё имущество.

— Здравия желаю, — буркнул Сергей, подталкивая женщину вперёд. — Вот, принимай пополнение. Антонина Павловна.

— Добрый вечер. — Голос у неё был тихий, грудной, непрокуренный.

Григорий Ильич не ответил на приветствие. Он сканировал её взглядом, как рентгеном. Обувь чистая, хоть и старая. Руки… Он посмотрел на её руки. Коротко стриженные ногти, кожа красная, обветренная, но пальцы длинные, тонкие. Руки рабочего человека.

— Проходите. — Он отступил на шаг, пропуская их в прихожую. — Обувь снимать здесь, тапочек лишних нет.

— У меня свои. — Антонина расстегнула сумку, достала простые резиновые шлёпанцы.

Сергей помялся у порога.

— Ну, я пойду, Ильич, у меня дежурство. Вы тут сами договаривайтесь. Паспорт её у меня в отделе, если что, так что не сбежит. — Он подмигнул Антонине, словно подбадривая, и исчез, оставив их вдвоём.

В прихожей повисла тишина. Григорий чувствовал запах, исходящий от гостьи. От неё пахло морозом и хозяйственным мылом.

— Значит так, Антонина… как вас по батюшке? — начал он, опираясь на трость обеими руками, чтобы казаться внушительнее.

— Павловна. Можно просто Тоня.

— Нет, «просто Тоня» не пойдёт. Мы не на завалинке. Слушайте внимательно, Антонина Павловна. Я знаю, откуда вы пришли, и мне плевать, виноваты вы или нет. Суд решил — значит, виноваты. Для меня вы — человек с пятном.

Она не опустила глаз, стояла и слушала, сложив руки на животе.

— Я беру вас от безысходности, — чеканил он каждое слово. — У меня больная внучка, травма позвоночника, плюс депрессия. Ей нужен уход, медицинские процедуры, массаж, гигиена и нормальная еда. Вы готовить умеете?

— Умею, — коротко ответила она.

— Не баланду?