Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки

— Борщ, котлеты, каши. Диетическое, если нужно.

— Нужно. Условия такие: живёте здесь, в маленькой комнате за кухней. Выходной один раз в две недели, только с моего разрешения. Зарплата — восемь тысяч гривен в месяц. Еда за мой счёт. Но… словом, взглядом, действием… если пропадёт хоть копейка, если от вас будет пахнуть спиртным, я вас не просто выгоню. Я сделаю так, что вы вернётесь туда, откуда вышли, досиживать срок. Связи у меня остались. Вам ясно?

Это была жёсткая, унизительная речь. Он знал это. Но он хотел сломать её сразу, проверить на прочность. Если начнёт рыдать или качать права — пусть уматывает сейчас.

Антонина молчала пару секунд, потом медленно кивнула.

— Мне ясно, Григорий Ильич. Только у меня тоже есть условия.

У Безсонова брови поползли вверх.

— Условия? У вас?

— Да. Я медик, а не прислуга. Если я занимаюсь здоровьем ребёнка, вы в процесс лечения не вмешивайтесь. Не указывайте, как делать массаж, не отменяйте процедуру, потому что ей больно или она не хочет. Жалость – плохой врач.

В её голосе вдруг прорезалась сталь. Та самая, профессиональная жёсткость, которая бывает у хирургов и опытных сестёр. Она смотрела на него не как на хозяина, а как на равного.

Григорий хмыкнул. Это ему понравилось. Где-то в глубине души, совсем чуть-чуть.

— Добро, — буркнул он. — Пойдёмте, покажу фронт работы.

Он повёл её по коридору. Открыл дверь в детскую.

— Катя, к нам пришли, — громко сказал он.

Девочка даже не обернулась. Антонина прошла в комнату. Не стала охать, причитать «ах, бедняжка». Она подошла к кровати, деловито окинула взглядом тумбочку с лекарствами, поправила сбившееся одеяло в ногах. Потом аккуратно, но властно сняла с головы Кати наушники.

Катя вздрогнула, резко обернулась, готовая зашипеть, укусить. Её глаза, полные злости, встретились со спокойным взглядом Антонины.

— Привет, Катерина, — сказала женщина просто. — Меня Тоня зовут. Я тебе подушку поправлю, а то шея затекла, я вижу.

Она ловким, отработанным движением приподняла голову девочки, взбила подушку и уложила обратно. Движения были скупые, сильные и удивительно бережные.

— И пролежни надо проверить, — добавила она уже не Кате, а самой себе. — Матрас у вас хороший, но лежать пластом вредно. — Она повернулась к Григорию. — Мне нужно переодеться и вымыть руки. Где ванная?

— По коридору направо, — ответил Безсонов.

Когда она вышла, он посмотрел на внучку. Катя смотрела вслед новой сиделке. В её взгляде было удивление. Впервые за долгое время кто-то не сюсюкал с ней и не боялся её.

— Дед, она кто? — спросила Катя хриплым от долгого молчания голосом.

— Фельдфебель в юбке, — усмехнулся Григорий Ильич, чувствуя странное облегчение. — Похоже, Катерина, наша сладкая жизнь закончилась.

Он вышел в коридор. Сердце всё ещё ныло, но тишина в квартире изменилась. Она перестала быть мёртвой. В ней появился звук чужих шагов и запах дешёвого мыла, который почему-то внушал надежду.

«Испытательный срок. Двадцать четыре часа», — подумал он, закрывая дверь в свой кабинет. Но интуиция старого опера подсказывала – эта задержится.

Утро началось не с привычного шарканья или звона разбитой чашки, а с запаха. Густого, тёплого, почти забытого запаха, который, казалось, просочился сквозь стены старого дома прямиком из детства Григория Ильича. Пахло томлёной пшённой кашей и топлёным молоком.

Безсонов открыл глаза, уставившись в потолок с лепниной. Часы на тумбочке – массивный советский будильник «Янтарь» – показывали 7:00. По армейской привычке он просыпался за минуту до звонка. Но сегодня тишина в квартире была другой. Она не давила, а выжидала.

Он сел на кровать и опустил ноги в холодные тапки. Колено стрельнуло привычной болью, напоминая о сырости за окном. Ноябрь 2012 года выдался промозглым, серым, похожим на застиранную портянку.

Григорий надел халат, затянул пояс с такой силой, будто собирался на плац, и вышел в коридор. Дверь в комнату прислуги, узкую каморку за кухней, была распахнута. Постель идеально заправлена, ни единой складки. На стуле аккуратной стопкой лежали вещи Антонины.

На кухне его ждала картина, от которой старик на секунду замер в дверях. Антонина стояла у плиты. На ней был белый медицинский халат. Не тот, что носят в современных клиниках — короткий и приталенный, а строгий, старого образца, застёгнутый на все пуговицы, ниже колен. Волосы убраны под плотную косынку. Она помешивала что-то в кастрюле, и движения её локтя были ритмичными, чёткими, лишёнными суеты.

— Доброе утро, Григорий Ильич. — Она не обернулась, словно у неё были глаза на затылке. — Завтрак через три минуты. Садитесь.

На столе, который обычно был завален газетами и счетами за квартиру, лежала чистая льняная салфетка. Приборы разложены строго параллельно.

— Вольно, Антонина Павловна! — буркнул он, усаживаясь на своё место. — Откуда халат?

— Свой. Из дома взяла. — Она поставила перед ним тарелку. Каша была янтарно-жёлтой с маленьким озерцом тающего масла посередине. — Я привыкла работать в форме. Дисциплинирует. И меня, и пациента.

Григорий зачерпнул ложку. Вкус был идеальным. В меру солёный, в меру сладкий, зерно к зерну. Последний раз такую кашу варила его покойная жена, Вера, лет двадцать назад.

— А внучке?