Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки

— спросил он, проглотив комок, вставший в горле.

— Кате я отнесу сама. У нас с ней серьёзный разговор.

— Разговор? — Безсонов нахмурился. — Она молчит, Антонина. Четвёртый месяц молчит. Буркает «да», «нет» и уходит в наушники. Психолог из центра приходила, руками развела, сказала «травма», «нужно время».

Антонина вытерла руки полотенцем. Взгляд её серых глаз стал жёстким, профессиональным.

— Времени у неё нет, Григорий Ильич. Мышцы атрофируются, спина слабеет. Ещё полгода лежания с планшетом, и она не встанет никогда. Не потому что позвоночник не позволит, а потому что привыкнет быть инвалидом. Это удобно: лежишь, все тебя жалеют, ничего делать не надо.

— Ты полегче, — голос полковника дрогнул угрозой. — Она родителей потеряла.

— Я знаю, что она потеряла, но сейчас она теряет себя. — Антонина взяла поднос с тарелкой и чашкой какао. — Спасибо за завтрак, посуду я потом помою.

Она вышла из кухни. Походка у неё была бесшумная, резиновые тапочки ступали мягко, как кошачьи лапы. Григорий Ильич остался сидеть над недоеденной кашей. Внутри нарастало тревожное чувство. Он нанял сиделку, чтобы та меняла бельё и кормила с ложечки, а получил, кажется, танк в белом халате.

Он встал, опираясь на трость, и пошёл следом. Остановился у двери в детскую, приоткрыл её на щель. Подслушивать было недостойно офицера, но речь шла о Кате.

В комнате горел ночник, хотя за окном уже серело утро. Катя лежала в своей неизменной позе, на боку, планшет перед носом, в наушниках грохочет что-то невнятное. Она даже не заметила, как вошла Антонина. Женщина поставила поднос на тумбочку, постояла секунду, глядя на сгорбленную фигурку девочки, а потом сделала то, отчего у Григория перехватило дыхание. Она протянула руку и выдернула штекер наушников из гнезда планшета.

Музыка оборвалась. Катя вздрогнула всем телом, дёрнулась, оборачиваясь.

— Эй! — хрипло крикнула она. — Ты чего?

— Доброе утро, Екатерина Андреевна! — спокойно произнесла Антонина.

— Отдай! — Девочка потянулась к штекеру, но Антонина перехватила планшет.

Её движения были быстрыми, как у фокусника. Раз — и гаджет оказался у неё в руках. Два — она нажала кнопку выключения. Экран погас, превратившись в чёрный глянцевый прямоугольник.

— Верни! Это моё! Дед! — Катя сорвалась на визг. — Дед! Она планшет забрала!

Григорий хотел было рвануть дверь, войти и навести порядок, но что-то его остановило. Может быть, спокойная спина Антонины, а может то, что Катя впервые за месяц звала его не воды подать, а по-настоящему, с эмоцией.

— Это, Катя, называется цифровая детоксикация, — сказала Тоня, убирая планшет на высокую полку шкафа, куда девочке было не дотянуться. — С этого дня — один час вечером. При условии, что ты выполнишь норму по ЛФК.

— Я тебе ничего не должна. Ты кто вообще такая? Зэчка? — Катя выплюнула это слово, которое, видимо, подслушала вчера из разговора взрослых. — Дед говорил, ты из тюрьмы. Ворюга.

Григорий за дверью сжал набалдашник трости до белизны в пальцах. Сейчас Антонина сорвётся. Сейчас она швырнет в девчонку чем-нибудь или уйдёт, хлопнув дверью.

Антонина медленно повернулась. Лицо её было каменным, непроницаемым. Она подошла к кровати вплотную, нависла над девочкой.

— Да, я сидела в тюрьме. — Сказала она тихо, но так чётко, что каждое слово падало как гирька на весы. — И я видела там людей, которые готовы были отдать всё, лишь бы увидеть небо не в клеточку. А у тебя, Катя, окно огромное, небо целое. А ты пялишься в светящуюся коробку. Глупо.

— Пошла вон. — Катя натянула одеяло на голову.

— Завтрак на тумбочке. Остынет, греть не буду. Через сорок минут начинаем массаж. И предупреждаю сразу — будет больно.

Антонина вышла из комнаты, едва не столкнувшись с Григорием в коридоре.

— Вы… — начал он.

— Не вмешивайтесь. — Оборвала она его, не сбавляя шага. — Сейчас она меня ненавидит. Это хорошо. Ненависть — это энергия. Лучше, чем безразличие.

Через час из детской донёсся крик. Это был не капризный визг, а настоящий, полный боли и отчаяния вопль. Григорий Ильич сидел в кабинете, пытаясь читать газету «Факты». Но буквы расплывались. Услышав крик внучки, он подскочил, забыв про больную ногу, и, хромая, побежал в детскую.

Картина, которую он увидел, заставила кровь прилить к лицу. Катя лежала на животе, лицо уткнуто в подушку. Рубашка задрана до лопаток. Антонина, закатав рукава халата, навалилась на неё всем весом. Её сильные жилистые пальцы, блестящие от камфорного масла, буквально вминались в худую спину девочки, проходя вдоль позвоночника.

— Больно! Пусти! Мамочка, больно! — рыдала Катя, пытаясь извиваться.

Но Антонина держала её крепко, одной рукой фиксируя таз, а другой продолжая безжалостно разминать мышцы.

— Терпи, — сквозь зубы говорила женщина. Пот выступил у неё на лбу. — Мышца деревянная, забитая, кровотока нет. Терпи, солдат.

— Отставить! — рявкнул Григорий. Он подлетел к кровати, замахнулся тростью, но не ударил, а с грохотом опустил её на пол. — Что вы делаете, чёрт возьми? Вы ей позвоночник сломаете. Ей больно, вы не слышите?

Антонина не остановилась. Она даже не подняла головы, продолжая давить большими пальцами на поясницу девочки.

— Выйдите, Григорий Ильич, — выдохнула она от напряжения. — У нас процедура.

— Я сказал прекратить! Вон от моей внучки, садистка!

Катя, почувствовав защиту, завыла ещё громче.

— Деда, прогони её, она мне спину ломает!

Антонина резко выпрямилась. Руки её тряслись от напряжения, грудь под халатом ходила ходуном. Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив жирный масляный след.

— Вы хотите, чтобы она ходила, полковник? — спросила она тихо. В ее голосе звенел металл. — Или хотите вырастить овощ в коляске? У неё застой в поясничном отделе, ткани уже отекают. Если я сейчас не пробью этот блок, через месяц начнётся необратимый процесс. Некроз тканей. Вы этого хотите?

— Ей больно, — уже менее уверенно сказал Григорий, глядя на плачущую внучку.

— Рождаться тоже больно. Жить вообще больно. А лежать и гнить — не больно, но страшно. — Она шагнула к Григорию, пахнущая резкой камфорой и потом. — Я медик с тридцатилетним стажем. Я поднимала парней после Афгана, у которых позвоночник был в труху. Я знаю, что делаю. Либо вы уходите и даёте мне работать, либо я собираю вещи прямо сейчас. Но тогда вы будете объяснять ей через пять лет, почему она не может танцевать на выпускном.

Григорий Ильич смотрел ей в глаза. Серые, холодные, безжалостные глаза профессионала. Он видел этот взгляд у полевых хирургов. Они так же резали по живому, не обращая внимания на вопли, чтобы спасти жизнь.

— Катя, потерпи, — глухо сказал он.

— Деда?