Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки

— в голосе внучки было предательство.

— Потерпи, я сказал. Антонина Павловна знает, что делает.

Он развернулся и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Ноги его дрожали. Он дошёл до кухни, достал из шкафчика бутылку коньяка, плеснул в чайную чашку и выпил залпом, не чувствуя вкуса. За стеной снова раздался стон, переходящий в глухое рыдание. Но теперь в нём не было истерики. Была только работа. Тяжёлая, грязная работа по возвращению человека к жизни.

К обеду в квартире воцарилась тишина. Но это была другая тишина. Уставшая, тяжёлая, как воздух после грозы. Григорий сидел в гостиной перед телевизором, где крутили новости про курс доллара и пробки в Киеве. Но звука не слышал. Он ждал.

Дверь детской открылась. Вышла Антонина. Она сняла халат, оставшись в простом ситцевом платье. Вид у неё был измотанный, руки красные, припухшие. Она прошла на кухню, загремела чайником.

Григорий поднялся и, опираясь на трость, подошёл к двери детской. Катя лежала тихо. Она не отвернулась к стене, она лежала на спине, глядя в потолок. Лицо было заплаканным, мокрые волосы прилипли к щекам. Планшета рядом не было.

— Катюш! — позвал он.

Она медленно повернула голову. В глазах не было злости. Была усталость и какое-то новое, странное удивление. Она пошевелила пальцами ног под одеялом.

— Она сумасшедшая, дед, — прошептала Катя. — У меня спина горит. Прямо огнём горит.

— Это кровь пошла, — сказал Григорий, вспомнив слова Антонины. — Значит, живая спина-то.

— Я есть хочу, — вдруг сказала внучка. — Ужасно хочу есть.

Григорий моргнул. Последние месяцы приходилось уговаривать её съесть хоть ложку йогурта.

— Сейчас, Тоня там что-то…

В этот момент в комнату вошла Антонина. В руках она несла тарелку, но пахла не супом. Пахла чем-то невероятно уютным, сладким, ванильным. На тарелке лежали три румяные булочки, посыпанные сахарной пудрой.

— Это «жаворонки», — сказала Тоня будничным тоном, ставя тарелку на грудь девочки. — Тесто дрожжевое, лёгкое. Я успела поставить, пока ты дулась утром.

Катя вдохнула запах, её ноздри дрогнули. Детский голод, естественный и мощный, пробился сквозь обиду и депрессию.

— Я тебя ненавижу, — сказала она, хватая булочку.

— Кушай на здоровье, — невозмутимо ответила Антонина. — Кровь разогнали, теперь глюкоза нужна мозгу. А то он у тебя от интернета совсем закис.

Она повернулась к выходу.

— Антонина Павловна! — окрикнул он. — Надо поговорить.

В кабинете пахло старой кожей и табаком, хотя Григорий бросил курить десять лет назад.

— Садитесь, — он указал на стул для посетителей.

Антонина села, положив натруженные руки на колени. Она не выглядела победительницей. Она выглядела женщиной, которая просто хорошо сделала тяжёлую работу.

— Я погорячился, — выдавил из себя Григорий. Эти слова давались ему с трудом, как вырванные зубы. Полковники не извиняются. — Насчёт садистки. Был неправ.

— Бывает, — просто ответила она. — Родственники всегда паникуют, это нормально. Главное, чтобы не мешали.

— Где вы научились так ломать? — он кивнул в сторону детской.

— В колонии, — спокойно ответила она. — Там у зарядок нормальных нет, лекарств тоже. А бабы спины рвут на швейке — по двенадцать часов за машинками. У остеохондроза такое, что выть хочется. Вот я их и правила. Руками. Больше нечем было. Меня там уважали, даже блатные не трогали.

Григорий посмотрел на её руки. Теперь он видел в них не руки воровки, а инструмент. Грубый, но эффективный.

— Скажите честно, Тоня, шанс есть?

Она помолчала, глядя в окно, где ветер гнал по двору мокрые листья.

— Ноги у неё живые, чувствительность сохранена. Проблема в голове. Она себя похоронила, а я её откопаю. Только…

— Что?

— Мне нужен полный карт-бланш. Завтра я заставлю её встать на четвереньки. Будет кричать, будет рыдать. Выдержите?

Григорий вспомнил, как Катя с жадностью вгрызалась в сахарную булочку. Вспомнил, как она сказала «спина горит». В этом огне сгорала её болезнь.

— Выдержу, — твёрдо сказал он. — Действуйте, товарищ главврач.

Антонина впервые за день едва заметно улыбнулась. Улыбка коснулась только уголков губ, но лицо её сразу стало мягче, моложе.

— И ещё, Григорий Ильич, у вас чай есть? Нормальный, листовой. А то в пакетиках — это пыль дорожная, а не чай.

— Найдём, — хмыкнул он. — В серванте, в жестяной банке. Индийский, со слоном. Берёг для особого случая.

— Думаю, случай настал. Пойдёмте пить чай.

Вечером, когда дом погрузился в сон, Григорий Ильич по старой привычке совершал обход. Заглянул в кухню. Чистота идеальная, ни крошки. Зашёл в детскую. Катя спала, раскинув руки. Планшета не было. На тумбочке стояла пустая тарелка со следами сахарной пудры. Дыхание девочки было ровным, глубоким.

Григорий подошёл к книжному шкафу в коридоре, где хранил заначку на чёрный день. Конверт с двадцатью тысячами гривен. Проверил. Конверт был на месте. Он пересчитал купюры. Все до одной. Стыд кольнул его острой иглой. Он всё ещё не доверял ей.

«Зэчка есть зэчка», — шептал его опыт оперативника. «У нее золотые руки», — спорил голос здравого смысла. Он спрятал конверт поглубже, в томик «Кобзаря». Символично.

Григорий ушёл в свою спальню, но долго не мог уснуть. Ему чудился запах камфоры и сдобы, странная смесь боли и уюта, которая теперь поселилась в его квартире. Режим тишины был нарушен, и это, кажется, было лучшим, что случилось с ними за последние полгода.

Небо над городом висело низкой грязной тряпкой, из которой то сыпалась ледяная крупа, то лил нудный бесконечный дождь, превращая дворы в месиво из мокрого снега и реагентов. В такую погоду даже здоровому человеку хотелось залезть под одеяло и не высовываться. А в квартире Безсонова атмосфера и вовсе сгустилась до состояния киселя.

Прошла неделя с момента появления Антонины. Это была неделя тихой войны. Катя, лишённая своего главного оружия — планшета, вела партизанскую деятельность. Она демонстративно отворачивалась, когда Тоня входила в комнату, отказывалась отвечать на вопросы и ела с таким видом, будто ей подсовывают тюремную баланду, хотя Антонина готовила воздушные паровые котлеты из телятины.

Григорий лично наблюдал за этим противостоянием из своего окопа — кабинета или кухни. Он чувствовал себя странно лишним. Раньше он был главным тюремщиком и единственным зрителем в этом театре боли, а теперь его сместили.

В доме изменились запахи. Исчез дух залежалости и лекарственной горечи. Теперь пахло кварцевой лампой (Тоня нашла старый прибор на антресолях и кварцевала комнату по графику), стиральным порошком «Лотос» и сдобным тестом.

В тот вторник Григорий вернулся из магазина с тяжёлым пакетом. Он купил гранаты. Огромные, тёмно-бордовые, с шершавой шкурой. На рынке за них просили бешеные деньги, но продавец-азербайджанец, узнав полковника, выбрал лучшие.

«Кровь разгоняют, гемоглобин поднимают», — бормотал Григорий, раздеваясь в прихожей. Он хотел порадовать внучку. Сделать что-то полезное, но не медицинское.

Войдя на кухню, он застал Антонину за странным занятием. Она сидела за столом и нанизывала на нитку сушки-малютки. Те самые, ванильные, которые любили покупать к чаю.

— Рукоделием занялись? — спросил он, ставя пакет на стол.

— Моторику развиваем, не поднимая головы, — ответила Тоня. — У Кати пальцы слабые, ручку держать разучилась, только по экрану тыкать может. Будем бусы делать. — А это что? — Она кивнула на гранат.

— Витамины. Для Кати.

Антонина взяла один плод, взвесила в руке.

— Хорошие, только чистить их — мука. Дадите нож? Я сок выжму. Ей жевать зёрна лень будет, выплюнет.

Григорий почувствовал укол обиды. Он хотел сам принести внучке эти рубиновые зёрна на блюдце, как драгоценность. Но Тоня была права: Катя скривится и отодвинет тарелку.

— Действуйте, — сухо кивнул он и ушёл к себе.

Через час он услышал голос внучки. Не капризный, не злой, а звонкий и требовательный.

— А правда, что в тюрьме крысы размером с кошку?

Григорий насторожился. Он вышел в коридор и прислушался у полуоткрытой двери. Катя полусидела на кровати, обложенная подушками. Прогресс, неделю назад она только лежала. Перед ней стояла миска с сушками, и она неумело, дрожащими пальцами пыталась продеть нитку в маленькое отверстие. Антонина сидела рядом на стуле и штопала наволочку.

— Врут, — спокойно ответила Тоня, откусывая нитку. — Крысы там обычные, серые, наглые только. Еду воруют, если зазеваешься. Но мы их не боялись.

— А кого боялись?