Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки

— Катя отложила сушку, глядя на сиделку во все глаза.

— Себя боялись, Катерина. Что забудешь, какая трава на ощупь. Или как дождь пахнет. Там же запахов нет, только хлорка и табак. А ещё боялись стать злыми. Злость — она ведь как ржавчина, изнутри проедает.

— Я злая? — вдруг спросила девочка.

Григорий за дверью замер.

— Ты не злая, ты обиженная. Это разные вещи. — Тоня отложила шитьё. — У тебя беда случилась, и ты думаешь, что мир тебе теперь должен. А мир, он никому ничего не должен, он просто есть. Вот гранат дед принёс. Он вырос на солнце, налился соком, не для тебя, просто так. Но ты можешь его съесть и стать сильнее.

Антонина взяла стакан с тёмно-бордовым соком и протянула девочке.

— Пей, это сила земли.

Катя взяла стакан двумя руками, отпила, сморщилась от терпкости, но не поставила обратно.

— Тоня, а ты петь умеешь? — Вопрос прозвучал так неожиданно, что даже Безсонов вздрогнул. — Ты, когда пол мыла, мурлыкала что-то. Мелодия знакомая, папа её на гитаре играл. Только я слова забыла. Там про осень что-то и про ветер.

Антонина улыбнулась. Улыбка у неё была редкая, но когда появлялась, лицо словно светлело, разглаживались скорбные складки у губ.

— Что такое осень — это небо, — тихо напела она низким, немного хрипловатым голосом. — Плачущее небо под ногами.

— Да, — глаза Кати загорелись, — это папина любимая. Он говорил, это старый рок. Дед ругался всегда, когда папа её включал. Папа мне рассказывал.

Григорий Ильич отшатнулся от двери, будто получил пощёчину. Он помнил. 2001 год. Андрей, патлатый, в рваных джинсах, сидит на кухне и терзает струны старой ленинградской гитары. «В лужах разлетаются птицы с облаками…»

— Выключи немедленно! — орал тогда Григорий. — Не дом, а кабак. Офицерский сын, а воешь, как дворовый пёс.

— Это рок, батя, ты не понимаешь, — смеялся Андрей. — Это про свободу.

— Свобода — это когда порядок, а это бардак.

Тогда он сломал ту гитару, разбил деку о косяк двери в приступе бешенства. Андрей ушёл в ту же ночь, а на следующий день Григорий, мучимый стыдом, купил новую, дорогую, чешскую «Кремону». Хотел подарить, помириться. Но Андрей не вернулся. Гитара так и осталась лежать в чёрном чехле на шкафу, нетронутая, немая свидетельница его отцовского провала.

— У нас гитара есть, — вдруг сказала Катя. — На шкафу лежит. Дед не разрешает трогать. Говорит, память. Как будто папа умер ещё тогда, давно.

— Память должна звучать, а не пылиться, — твёрдо сказала Антонина.

Она встала, подошла к огромному дубовому шкафу.

— Высоко. Ну-ка, где тут у вас стремянка была?

— В кладовке, — подсказала Катя.

Григорий хотел войти. Войти и запретить. Сказать «Не сметь! Это моего сына вещь». Но ноги приросли к паркету. Он понимал: если сейчас войдёт, то снова станет тем полковником, который разбил гитару. И разобьёт что-то хрупкое, что только-только начало срастаться в душе его внучки.

Он слышал, как Тоня принесла стремянку. Скрипнули ступени, шуршание чехла, плотного, прорезиненного.

— Тяжёлая. — Голос Тони звучал глухо. — Хороший инструмент. Дерево.

Звук расстёгиваемой молнии был похож на вздох.

— Ого, какая красивая! — восхитилась Катя. — Блестит вся.

— Расстроена только. — Тоня провела пальцем по струнам. Раздался жалобный дребезжащий звук. — Двенадцать лет молчала. Струны… Нет, нейлон. Живые.

Тишину комнаты разрезал чистый тонкий звук. Тоня подтягивала колки. «Ми-си-соль», — бормотала она. — У меня в медучилище подруга была, в стройотряде. Научила три блатных аккорда.

Григорий стоял, прислонившись спиной к стене коридора. Он закрыл глаза. Звук настраиваемой гитары возвращал его в прошлое сильнее, чем старые фотографии. Это был звук надежды, которую он когда-то убил.

— Ну, попробуем, — сказала Тоня. И она заиграла.

Непрофессионально, сбиваясь, иногда глуша струны ладонью, но ритм был верный. Простой, честный бой.

— Что такое осень? Это камни. Верность над чернеющей рекою. — Голос у неё был не певческий, но глубокий. Наполненный той самой житейской тоской, которая делает старый рок понятным каждому. От профессора до заключенного. — Осень вновь напомнила душе о самом главном…

— Осень, я опять лишён покоя! — Катя подхватила на припеве. И её тоненький, ломающийся голосок сплетался с низким альтом Антонины.

— Там, где в море тонет печаль…

Григорий сполз по стене и сел на корточки, прямо на паркет. Трость упала рядом. Слёзы, горячие и злые, потекли по его щекам. Он не плакал на похоронах сына. Он держался, как кремень, отдавая команды по организации ритуала. Он не плакал, когда забирал Катю из больницы. А сейчас, слушая, как чужая женщина, бывшая уголовница, поёт с его внучкой песни его погибшего сына, он сломался.

Это было его наследство. Ни квартира, ни дача, ни депозит в банке. А эта песня. Это память. И он, родной отец и дед, не смог её передать. А чужая Тоня смогла. Просто взяла и достала с пыльной полки.

Музыка стихла.

— У тебя пальцы сильные, Тоня, — сказала Катя. В её голосе впервые за полгода звучало восхищение. — Научишь меня?

— Сначала спину укрепим. Чтобы гитару держать, осанка нужна. Сидя играть надо, с прямой спиной. Вот станешь уверенно, тогда и учиться будем.

— Я встану, — тихо, но твёрдо сказала девочка. — Завтра встану. Ты обещала на четвереньки поставить. Будем ставить.

Григорий вытер лицо ладонью, тяжело поднялся, опираясь на стену. Ему нужно было уйти, спрятаться, переварить это.

Он пошёл на кухню, но в дверях столкнулся с Антониной. Она вышла из детской с пустым стаканом из-под гранатового сока. Увидев его красные глаза, она не отшатнулась, не задала глупых вопросов. Она просто посмотрела на него. Спокойно и понимающе.

— Инструмент я на место не убрала, — сказала она ровным голосом. — Пусть в углу стоит. Ей смотреть на него полезно. Стимул.

— Спасибо, — хрипло выдавил Григорий. — За сок и за песню.

— Хорошая песня, — кивнула Тоня. — Жизненная. Андрей ваш толк знал.

Она прошла к раковине и включила воду. Григорий сел за стол. Ревность, которая жгла его ещё час назад, угасла. Осталась только благодарность и странное, пугающее чувство собственной ненужности.

— Тоня? — позвал он….