Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки

Она обернулась, вытирая руки.

— У меня к вам просьба. Там, в кабинете, в нижнем ящике, есть кассеты старые и магнитофон. Если Катя захочет послушать, вы включите? Я сам не могу. Руки не поднимаются.

— Включу, Григорий Ильич. Обязательно.

Вечером того дня произошло ещё одно событие. Мелкое, но значимое. Катя ужинала сама. Сидя в кровати, она держала ложку, хотя рука дрожала от напряжения после дневных процедур. Планшет по-прежнему лежал на шкафу, но она на него даже не смотрела. Она смотрела на гитару, которая стояла в углу, тускло поблескивая лакированным боком в свете ночника.

Григорий зашёл пожелать спокойной ночи.

— Дед! — окликнула она его, когда он уже взялся за ручку двери.

— Да, Катюша?

— А расскажи, как папа на гитаре учился играть?

Григорий замер. Двенадцать лет он не говорил о сыне. Это было табу. Он вернулся, сел на край кровати, матрас прогнулся под его весом.

— Слух у него был, это верно. От матери достался. Вера, бабушка твоя, в хоре пела. А играть он начал в восьмом классе. Влюбился в девочку одну, Светку из параллельного. Хотел серенаду ей спеть. Бренчал днями и ночами, пальцы в кровь сбивал, мозоли пластырем клеил. Но не бросал, упрямый был.

— Как я? — усмехнулась Катя.

— Как ты, — улыбнулся Григорий.

Они проговорили полчаса. Впервые. О ерунде, о школе, о старых песнях. Антонина в это время сидела на кухне, читала какой-то медицинский справочник и пила чай из блюдца, по-купечески, отставив мизинец. Она слышала бубнёж голосов за стеной и знала: лечение началось. Не позвоночника. Души.

Ночью Григорий снова проверил тайник в «Кобзаре». Деньги были на месте. Двадцать тысяч гривен, отложенные на санаторий. Он пересчитал их ещё раз, поймав себя на мысли, что делает это уже чисто механически, без прежней злобы.

«Может, зря я так?» — подумал он, глядя на купюры. «Нормальная она женщина, не воровка».

Он хотел переложить конверт в сейф, но поленился. Оставил в книге, задвинув её поглубже, за корешки энциклопедий.

За окном выл ноябрьский ветер, швыряя в стекло мокрый снег. Но в квартире было тепло. В углу детской спала гитара, ожидая, когда маленькие пальцы окрепнут достаточно, чтобы извлечь из неё музыку. А в голове Григория крутилась строчка «Осень, я опять лишён покоя». Покоя он действительно лишился, но взамен получил что-то гораздо более важное — надежду.

Декабрь ударил морозами резко, без предупреждения. Окна в квартире Безсонова покрылись причудливыми ледяными папоротниками, сквозь которые уличные фонари светили мутными жёлтыми пятнами.

В квартире было тепло, но Григория Ильича знобило с самого утра. Это был плохой день. День памяти. Ровно 13 лет назад Андрей ушёл из дома, хлопнув этой самой дверью, чтобы больше никогда не переступить порог живым.

Григорий ходил по квартире мрачнее тучи. Колено ныло нестерпимо, таблетки не помогали. Он раздражался на любой звук — на шум воды в ванной, где Тоня застирывала простыни, на звон ложки о чашку в детской.

К обеду он решил проверить «пост». Это была старая милицейская привычка. Когда на душе кошки скребут, нужно пересчитать ресурсы. Успокоить нервы цифрами. Он зашёл в коридор к книжному шкафу. Убедился, что никого рядом нет. Протянул руку к полке с книгами, привычным движением потянул на себя тёмно-зелёный томик Шевченко. Книга открылась легко. Слишком легко. Между страниц было пусто.

Григорий моргнул, потряс книгу. Ничего не выпало. Холод, гораздо более лютый, чем на улице, прополз по его позвоночнику. Он схватил соседний том, Франко. Пусто. Выдернул другие книги, перетряхнул всю полку. Книги падали на пол с глухим стуком, поднимая пыль. Но белого конверта с двадцатью тысячами не было.

«Спокойно», — прошептал он себе. — «Отставить панику».

Он побежал в кабинет. Открыл сейф дрожащими пальцами, с третьей попытки попав ключом в скважину. Там лежали наградной пистолет, документы на квартиру, ордена. Денег не было.

В голове щёлкнул невидимый тумблер. Мир, который последний месяц казался тёплым и почти домашним, мгновенно рухнул, превратившись в чёрно-белую схему уголовного дела.

Подозреваемый: Антонина Павловна Ветрова. Анамнез: судимость по 191-й статье. Присвоение или растрата. Мотив: нужда, долги, отсутствие жилья. Возможность: неограниченный доступ к помещениям.

— Горбатого могила исправит, — выплюнул Григорий. Голос его был страшным, чужим. Он чувствовал не просто гнев, он чувствовал торжество своей правоты. — Я же знал, я же говорил Сергею. Бывшая зечка есть зечка. А я, старый дурак, уши развесил. Пироги, гитара, душеспасительные беседы…

Она просто втиралась в доверие, выжидала момент. Он вышел из кабинета. Походка изменилась. Он больше не хромал. Он шёл на задержание.

На кухне Антонина гладила детское бельё. Пар от утюга поднимался к потолку, пахло свежестью. Она напевала что-то под нос, выглядела спокойной, почти счастливой.

Григорий встал в дверях, перекрыв собой выход.

— Где деньги? — спросил он тихо.

Антонина вздрогнула, поставила утюг на подставку. Обернулась. Увидев его лицо, перекошенное, с побелевшими губами, она сразу всё поняла. Улыбка исчезла, лицо превратилось в маску.

— О чём вы, Григорий Ильич?

— Не включай дурочку, гражданка Ветрова. Двадцать тысяч. Из книги в коридоре. Вернёшь добровольно — просто уйдёшь. Не вернёшь — вызову наряд. Сергей приедет быстро, и поедешь ты обратно за решетку за рецидив.

— Я не брала ваших денег, — сказала она ровно. Голос не дрогнул, но руки она спрятала за спину, сцепив в замок. — Я даже не знала, что они там лежат.

— Не знала?