Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки
— рявкнул он, делая шаг вперёд. — Ты здесь каждый угол пылесосишь. Ты пыль с этих книг вытирала. Что, старые привычки взыграли? Лекарства воровала, теперь по старикам пошла?
— Григорий Ильич, окститесь. — В её глазах мелькнула боль. Не страх, а именно боль. Глубокая, застарелая. — Я в вашу комнату не захожу. Я с ребёнком занимаюсь. Зачем мне это?
— Вор всегда найдёт зачем, — он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнул утюг. — Выворачивай сумку.
— Что?
— Сумку свою дорожную. Сюда, на стол. Живо.
В кухне повисла звенящая тишина. Только шипел остывающий утюг.
— Я не буду этого делать, — тихо сказала Антонина. — У меня есть достоинство.
— Достоинство у тебя в приговоре прописано. Ты уголовница. В моём доме. Я тебя пригрел, к внучке подпустил, дрянь такая.
Это слово вырвалось само. Хлёсткое. Антонина побледнела так, что стала белее своего медицинского халата. Она смотрела на него, и в этом взгляде Григорий вдруг увидел что-то знакомое. Так на него смотрел сын много лет назад. С разочарованием. С жалостью к его глупости.
— Хорошо, — сказала она.
Она прошла в свою каморку. Вернулась со спортивной сумкой. Молча вывалила содержимое на кухонный стол. Поношенные кофты. Сменное бельё. Книга «Анатомия человека». Фотография маленького мальчика в рамочке. Пачка дешёвого чая. Иконка. Денег не было.
Григорий начал перебирать вещи. Он щупал швы, выворачивал карманы, тряс книгу. Он искал тайник, двойное дно. Его руки тряслись от ярости и азарта.
— В лифчик спрятала? В трусы? — Он поднял на неё бешеные глаза. — Обыскивать буду.
Антонина стояла неподвижно, как статуя.
— Обыскивайте, гражданин начальник. Вам не привыкать людей унижать.
И тут он остановился. Что-то в её интонации пробило броню его бешенства. «Гражданин начальник». Она назвала его так, как называют надзирателей — тех, кого презирают.
Из коридора послышался шум, грохот чего-то тяжёлого.
— Тоня? Дед?
В дверях кухни, опираясь на ходунки, стояла Катя. Она была бледная, потная, её трясло от напряжения. Она впервые дошла до кухни сама. На её ногах были нелепые шерстяные носки, связанные Тоней.
— Что происходит? – спросила девочка, переводя взгляд с вываленных на стол вещей на багровое лицо деда.
— Иди к себе, Катя! – рыкнул Григорий. – Это не твоё дело.
— Ты её выгоняешь? – голос Кати сорвался на визг. – Опять? Как всех?
— Она воровка! Она украла наши деньги! На санаторий!
— Неправда! – закричала Катя. Она отпустила одну руку от ходунков, пошатнулась, но устояла. – Она не могла! Она честная! Ты врёшь! Ты всегда врёшь! Ты и папу так выгнал!
Григорий замер, словно получил пулю в грудь.
— Молчать! – прохрипел он.
— Не буду молчать! Ты всех ненавидишь! Ты хочешь, чтобы я одна осталась с тобой в этой тюрьме! Тоня, не уходи!
Антонина шагнула к девочке и подхватила её, когда та начала заваливаться на бок.
— Тише, Катенька, тише! – зашептала она, прижимая голову девочки к своему плечу. – Не надо нервничать! Тебе нельзя! Спина…
— Не трогай её! — Григорий сделал шаг к ним, но Катя, вцепившись в халат Антонины, закричала так страшно, что он остановился.
— Не подходи! Я тебя ненавижу! Уходи!
Антонина осторожно усадила девочку на стул, выпрямилась.
— Я ухожу, Григорий Ильич. Деньги ищите, а не в доме. А совесть… Совесть вы уже не найдёте.
Она быстро, небрежно сгребла вещи обратно в сумку. Фотографию внука прижала к груди на секунду, потом положила сверху. Застегнула молнию.
— Тоня, нет! – плакала Катя, хватая её за руку.
— Прости, маленькая, я не могу здесь оставаться. Дышать нечем. Ты сильная, ты встала. Дальше сама. Помнишь?
