Странные звуки из комнаты: богач узнал тайну новой сиделки

Спину прямо и ничего не бояться.

Она поцеловала девочку в макушку. Оделась в прихожей за минуту. Пуховик, платок, старые сапоги. Хлопнула дверь.

В квартире наступила тишина. Та самая, мёртвая, звенящая, от которой Григорий пытался сбежать.

Катя сидела на стуле посреди кухни и выла. Тихо, монотонно, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Катя! – Григорий протянул к ней руку.

— Не прикасайся ко мне, – сказала она. Глаза у неё были сухие и страшные. – Лучше бы я умерла в той машине, с папой и мамой.

Она с трудом, рывками переставляя ходунки, развернулась и побрела в свою комнату. Щёлкнул замок. Она заперлась.

Григорий остался один. Адреналин схлынул, оставив после себя тошнотворную слабость. Ноги подкосились. Он грузно опустился на табурет, где пять минут назад сидела Тоня.

«Я прав. Я должен быть прав. Она украла. Больше некому». Но червячок сомнения уже начал грызть его изнутри. «А что, если…»

Он встал. «Нужно найти доказательства. Если не у неё, значит, спрятала в квартире. В мусорном ведре. В крупах». Он начал методично обыскивать кухню, потом ванную, потом снова вернулся в коридор.

Его взгляд упал на вешалку. Там висело его зимнее драповое пальто с каракулевым воротником. Он надевал его три дня назад, когда ходил платить за коммуналку. Было холодно.

Воспоминание ударило в голову, как разряд тока.

«Почта. Очередь. Бабка скандалила у окна. Я хотел заплатить вперёд за два месяца. Достал конверт из книги. Положил во внутренний карман. А потом терминал не работал. Я не заплатил. Вернулся домой злой. Повесил пальто».

Рука Григория, покрытая старческими пигментными пятнами, медленно потянулась к пальто. Пальцы нырнули во внутренний карман и нащупали бумагу.

Он вытащил белый конверт. Открыл. Двадцать тысяч. Купюры все до одной.

Григорий Ильич Безсонов стоял в тёмном коридоре, сжимая в руке деньги, которые только что стоили ему семьи.

— Господи, — выдохнул он.

Он сполз по стене, прижимая конверт к груди. Стыд был не горячим, как гнев. Он был ледяным. Он сковывал, душил, превращал сердце в кусок мёрзлого мяса. Он обвинил невиновного. Он унизил женщину, которая спасла его внучку. Он растоптал единственное живое, что было в этом доме. И самое страшное – это было эхо. Точное зеркальное отражение того, что он сделал с сыном. Тогда он тоже был уверен, что прав, что воспитывает, что ломает ради блага.

За дверью детской было тихо. Катя больше не плакала. Она снова надела наушники. Она снова ушла в свой бункер. Только теперь дверь в него была заварена наглухо.

Григорий посмотрел на своё отражение в зеркале прихожей. Оттуда на него смотрел старый, жалкий, одинокий человек в дорогой рубашке.

— Дурак, – сказал он отражению. – Старый злобный дурак.

Он схватил телефон, набрал номер Сергея. Абонент временно недоступен. Он швырнул телефон на тумбочку. Нужно ехать, искать. Ползти на коленях. Но куда? Он не знал адреса. Он даже не знал, есть ли у неё дом. Он знал только статью и то, что она любит печь булочки с корицей.

За окном мела метель, заметая следы Антонины, которая ушла в ночь, унося с собой тепло из этого проклятого дома.

Следующие два дня Григорий Ильич не жил. Он существовал в режиме автомата, у которого перегорели основные схемы. Квартира превратилась в склеп. Только теперь этот склеп был холодным, несмотря на раскалённые батареи. Катя объявила голодовку. Это был не детский каприз с отказом от супа. Это была тихая, страшная решимость человека, которому нечего терять. Она не кричала, не требовала вернуть Тоню. Она просто лежала, отвернувшись к стене, и молчала. Дверь в свою комнату она заперла изнутри на щеколду.

И Григорий часами стоял под дверью, слушая тишину.

— Катя, открой! — просил он, прижимаясь лбом к холодному косяку. — Я принёс бульон. Куриный, как ты любишь.

Тишина.

— Катерина, не дури. Тебе нужны силы. Врач приедет, в больницу заберут, под капельницу положат. Ты этого хочешь?

— Мне всё равно, — доносился глухой, безжизненный голос. — Уходи.

Григорий уходил на кухню, садился за стол, на котором всё ещё стояла вазочка с сушками. Единственное напоминание об Антонине. Он смотрел на белый конверт с деньгами, лежащий перед ним. Двадцать тысяч гривен. Цена его гордыни. Эти бумажки жгли глаза. Ему хотелось сжечь их, смыть в унитаз. Но он понимал: это ничего не исправит.

На третий день Сергей наконец взял трубку.

— Ильич, ты меня извини. — Голос участкового звучал сухо, официально. — Я был на выезде. Что у тебя опять стряслось? Нашёл воровку?

— Сергей… — Григорий сглотнул ком в горле. — Ошибся я. Деньги нашлись. Сам дурак, в пальто сунул и забыл. Склероз проклятый.

В трубке повисла тяжёлая пауза.

— Ну ты даёшь, полковник, — присвистнул Сергей. В голосе больше не было уважения, только усталость. — А женщину ты, значит, выставил? На ночь глядя? В мороз?

— Выставил. Сергей, мне адрес нужен.

— Куда она пошла? У неё же нет никого. Где она прописана?

— Нигде она не прописана, Ильич. Бездомная она по факту. Сын квартиру продал, пока она сидела. Уехал в другой город.

Григорий почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в желудок.

— И где мне её искать?

— Есть одна наводка. Она в надзоре отмечалась вчера. Адрес дала. Улица Заводская, общежитие №6. Это в промзоне, за путями. Там клоповник тот ещё, бывшее общежитие ткацкой фабрики. Если она там, тебе повезло.

— Спасибо, Сергей. С меня…