Свекровь потребовала с моего отца 7 тысяч за ночевку. Сюрприз, который ждал ее после его ответа

Элеонора осеклась. Сервиз действительно был спрятан под кроватью в спальне.

— Собирайся, — скомандовал Захар. — Через час выезжаем. К доктору я с тобой заеду, а потом на волю, в пампасы.

Следующие сорок минут напоминали немое кино в жанре трагифарса. Рита помогала Элеоноре упаковывать вещи. Свекровь не кричала, и она находилась в состоянии кататонического ступора.

Осознание того, что Захар Петрович не шутит, раздавило ее. Она, конечно, могла просто уйти на улицу. Но куда?

Денег нет. К мужу нельзя. Подруги давно разбежались от ее токсичности.

А Захар, он излучал такую уверенную силу, что спорить с ним было бесполезно. Это была сила не кулаков, а земли. Неотвратимая, как смена времен года.

Гриша вынес чемоданы к старенькому, но бодрому «Патриоту» Захара, который стоял во дворе. — Держись, мам, — сказал он, закрывая багажник. — Я буду приезжать на выходные.

Элеонора Павловна сидела на переднем сиденье. На ней была норковая шуба и дизайнерские очки. Она выглядела как инопланетянин в кабине этого танка.

— Батя не растерялся, — шепнула Рита мужу, глядя в окно. Захар Петрович вышел из подъезда, похлопал Гришу по плечу. — Не боись, сын, я ее не обижу.

Но дурь из башки выбью. Трудотерапия — великая вещь. Через месяц спасибо скажет.

— А семь тысяч эти? — он подмигнул. — Эх, лучше в дело пущу. Сапоги куплю ей резиновые, модные, красные.

Он сел за руль, мотор рыкнул. Машина тронулась, увозя в заснеженную даль главный источник стресса, лени и абсурда. Элеонора Павловна ехала навстречу новой жизни, где кофе не привозит курьер, а молоко добывают из-под коровы.

Они поднялись в квартиру. Там было тихо. Пахло только кофе и немного свободой.

Рита зашла на кухню, открыла мусорное ведро. Крем для ног все еще лежал там среди очистков. Она закрыла крышку, теперь все было на своих местах.