«Свет не включай»: странный совет попутчицы спас мне жизнь, когда я вернулась домой раньше срока

— Ну и что ты делаешь? — пробормотала она себе под нос, поправляя Мишину шапку. — Сошла с поезда из-за чужих слов.

Автобус качало. Миша то затихал, то всхлипывал, но уже без истерики. Ольга поймала себя на том, что ее отпускает. Сердце билось ровнее, дыхание выровнялось. В голове наконец появилась мысль, похожая на разумную: «Я просто вымоталась».

У подъезда она вышла, ловко прижимая ребенка одной рукой и сумку другой. Поднялась по ступенькам, машинально проверяя карман с ключами. Все было на месте. Ничего странного. В квартире она не включила свет. Раз уж вернулась, нужно слушаться до конца. Сумерек из коридора хватало, чтобы разуться.

Ольга набрала номер матери сама — ей вдруг остро захотелось услышать родной голос.

— Мам, привет! — сказала она, как только услышала знакомое «Алло!».

— Оля? — Нина Петровна сразу насторожилась. — Ты уже приехала? Я же тебя завтра ждала!

— Я… да, — Ольга замялась. — Я раньше. Поездом ехала, потом вышла.

— Как вышла? — переспросила мать. — Ты что, передумала?

— Да так, — Ольга криво улыбнулась, глядя на Мишу. — Слушай, мам, если я скажу, ты смеяться будешь.

— Уже смеюсь, — хмыкнула Нина Петровна. — Говори.

Ольга коротко пересказала историю. Без деталей, без эмоций, словно сама не хотела слышать, как это звучит со стороны. На том конце трубки повисла пауза. Потом мать рассмеялась, легко, по-матерински.

— Оль, ну ты совсем себя загнала, — сказала Нина Петровна. — Ночная смена, ребенок, вдова… конечно, в голову всякое полезет. Цыганка, поезд… ты что, в девяностых живешь?

— Наверное, — тихо ответила Ольга.

— Ты просто устала, — уверенно продолжила мать. — Завтра приедешь ко мне, я тебя накормлю, Мишку вылечим, выспишься. И забудешь эту глупость.

— Да, — кивнула Ольга, хотя мать не могла ее видеть. — Наверное.

— Все, давай, отдыхай, — добавила Нина Петровна уже мягче. — Я за тебя волнуюсь.

Ольга положила трубку и на секунду задержала телефон в руке. Разговор подействовал. Стало легче. Почти спокойно. Вечер потек привычно. Она разогрела суп, сама поела стоя у раковины, Мише дала лекарства. Он капризничал, но уже без сил, и вскоре уснул у нее на руках, уткнувшись носом в плечо.

Ольга уложила его в кроватку, накрыла одеялом, присела рядом. В комнате было тихо. Обычная, знакомая тишина. Такая, в которой нет места тревоге.

— Вот и все, — прошептала она. — Все нормально.

Она поймала себя на мысли, что жалеет: и деньги на билет потеряла, и к матери не доехала, и выставила себя идиоткой. Чужие слова. Чужая женщина. Глупость.

Часы на кухне показывали девять вечера с небольшим, когда Ольга пошла в ванной умыться. Вода шумела, отражение в зеркале было усталым. Она вытерла лицо полотенцем, глубоко вздохнула. И тут услышала.

Не сразу. Неотчетливо. Сначала — как будто телевизор у соседей. Потом — пауза. А затем — приглушенный женский смех.

Ольга замерла. Она выключила воду и прислушалась. Из глубины квартиры доносились голоса. Несколько. Мужские, глухие. И один женский. Знакомый. Слишком знакомый, чтобы ошибиться.

Сердце у Ольги ухнуло вниз. Она медленно вышла из ванной, стараясь не издать ни звука. Пол под ногами был холодный, знакомый до каждой трещинки, и от этого происходящее казалось еще более нереальным. Она сделала шаг, второй и остановилась у поворота в коридор.

Голос звучал отчетливо…