Сын повесил замок на холодильник, чтобы проучить отца. Сюрприз от курьера, заставивший невестку побледнеть
Слишком — это в сорок лет жить с отцом-пенсионером. — Я хочу свою жизнь, свой дом, а он — помеха. — Пойми ты это наконец!
— Он тормоз, который тянет нас на дно, и чем быстрее мы от него избавимся, тем лучше будет для всех. Я стоял за дверью и не мог пошевелиться. Каждое ее слово впивалось в меня как игла: помеха, тормоз, избавимся.
Она говорила обо мне как о старой ненужной мебели, которую пора вывезти на свалку. А мой сын слушал ее и молчал. Он сомневался, но он не спорил.
Он позволял этой женщине планировать уничтожение собственного отца. В тот момент я понял, что пути назад нет. Все мои попытки достучаться, поговорить, воззвать к их совести были бессмысленны.
У них не было совести, у них была цель. Они шли к ней, перешагивая через все, что было мне дорого. Я тихо отошел от их двери и вернулся в свою мастерскую.
Я сел за свой старый, испещренный царапинами стол. Руки сами потянулись к инструментам. Я взял в ладонь маленький пинцет, которым когда-то собирал часовые механизмы.
Пальцы помнили его холод, его точность. Я вспомнил своего отца, который тоже был мастером и делал мебель. Он научил меня одной простой истине.
«Сема, — говорил он, — любой, даже самый сложный механизм можно починить. Но только если он не прогнил изнутри. Если прогнила основа, всё выбрасывай, иначе он развалится и утянет за собой все остальное».
Моя семья прогнила изнутри. Основа, на которой все держалось — любовь, доверие, уважение, — была съедена ржавчиной эгоизма и алчности. И я понял, что больше не могу это чинить.
Пора выбрасывать. Я достал из ящика стола старую записную книжку. Нашел номер Дмитрия, моего старого друга и партнера.
Человека, с которым мы когда-то, давным-давно, придумали одну гениальную вещь. Вещь, которая изменила нашу жизнь и которая теперь, возможно, поможет мне вернуть свою. Я набрал его номер.
Гудки были длинные, протяжные. Я ждал, и с каждым гудком во мне крепла уверенность. Я больше не буду жертвой, я больше не буду молчать.
Игра по их правилам закончена, начинается игра по моим. Дмитрий ответил после пятого гудка. Его голос, хриплый и немного сонный, был для меня как бальзам на душу.
— Семен? Ты, что ли? Какими судьбами в такое время? — Дима, привет, извини, что поздно, у меня проблемы.
— Что стряслось? — он сразу стал серьезным. Я рассказал ему все: про Марину, про Кирилла, про полку в холодильнике, про разговор под дверью. Я говорил долго, сбивчиво.
Когда я закончил, он помолчал, а потом сказал: «Мерзавцы. Прости за выражение». — Да какое там, — я горько усмехнулся. — Семен, слушай меня внимательно.
— Ты помнишь наш договор? — Тот самый, который мы подписывали у нотариуса, когда продавали патент? — Смутно, двадцать лет прошло.
— А я помню, я его недавно перечитывал. — Там был один интересный пункт — пункт номер семь, подпункт «Б» о моральных обязательствах. — Помнишь, мы его по моей инициативе включили?
Я напряг память и вспомнил. Тогда, в девяностых, мы были молодыми идеалистами. Мы только-только получили огромные по тем временам деньги за наше изобретение — какой-то хитрый сплав для промышленных подшипников.
И мы боялись, что эти деньги нас испортят, разрушат наши семьи. Дима тогда предложил: «Семен, давай внесем в наш партнерский договор пункт о том, что мы обязуемся не только финансово, но и морально поддерживать друг друга и наши семьи». «И если кто-то из наших прямых наследников проявит вопиющее неуважение к родителям, вторая сторона имеет право потребовать компенсацию в размере пятидесяти процентов от первоначальной доли партнера», — закончил за меня Дмитрий.
— Семен, квартира, в которой ты живешь, была куплена на твою долю от продажи патента. — Кирилл, как твой прямой наследник, пользуется этим имуществом. — И он, судя по твоим словам, грубо нарушает тот самый пункт.
У меня перехватило дыхание. — Думаешь, это сработает?
