Тайна рисунка: следователь удочерил девочку, не зная всей правды

— Соколов! На тебя поступила жалоба, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг. — Анонимная. Пишут, что ты используешь свою приемную дочь. Ребенка с тяжелой психологической травмой. В качестве инструмента для расследования старого висяка. Что ты давишь на неё, заставляешь вспоминать то, что её чуть не убило.

Вадим похолодел. Он узнал формулировки. Почти дословно те же слова, что говорил ему Игорь.

— Это ложь, товарищ полковник. Я просто пытаюсь ей помочь. Арт-терапия. Я не…

— Психолог Соколов, — перебил Сычев, поднимая на него тяжелый взгляд. — Я следователь. И я вижу, что ты переходишь черту. Ты одержим этим делом. Оно сломало тебе карьеру десять лет назад. Хочешь, чтобы оно сломало тебе жизнь сейчас?

— Но там появилась новая улика, — пытался возразить Вадим.

— Девочка… Девочка больна, — отрезал полковник. — И твой долг — лечить её, а не использовать в своих играх. Я официально отстраняю тебя от любых действий по делу Ковалевых. Ещё одна жалоба — я поставлю вопрос о твоем соответствии занимаемой должности. И об опеке над ребенком.

Последние слова ударили как хлыстом. Угроза отнять у него Аню была самым страшным, что он мог услышать. Он вышел из кабинета оглушенный, раздавленный.

Игорь ждал его в коридоре.

— Ну что? — спросил он с плохо скрытым сочувствием.

— Ты это сделал? — тихо сказал Вадим, глядя ему прямо в глаза. — Это ты написал жалобу.

— Ты с ума сошел! — Игорь отшатнулся. — Я твой друг. Я просто пытаюсь уберечь тебя от самого себя. Ты тонешь, Вадим, и тянешь за собой ребенка!

Он говорил страстно, убедительно, но Вадим уже не слышал слов. Он видел только холодный расчет в глазах человека, которого считал братом. Он понял. Антагонист, которого он так долго искал, был всё это время рядом. Не тень на рисунке, а живой человек, сжимающий кольцо вокруг него всё туже.

Ставки выросли до предела. Теперь под угрозой была не только его карьера, но и его право быть отцом. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как его загоняют в угол, лишая воздуха, лишая надежды. Опасность стала реальной, осязаемой. И исходила она оттуда, откуда он меньше всего ожидал её получить.

Вечером того же дня, когда он сидел на кухне, пытаясь собрать мысли в кучу, раздался звонок. Это была Елена Сергеевна.

— Вадим Андреевич, я только что от Ани. Она нарисовала что-то новое. Вам нужно это увидеть.

Он примчался к ней через полчаса. Психолог встретила его на пороге. Её лицо было серьезным.

— Она ждет вас.

Аня сидела за столом в кабинете Елены Сергеевны. Перед ней лежал лист бумаги. Она не рисовала тень или черный дом. Она нарисовала машину. Черный блестящий джип, какой был у многих «новых блатных» в те годы. А за рулем — темный силуэт человека.

— Что это значит? — прошептал Вадим.

— Я думаю, она вспомнила, как убийца приехал или уехал, — ответила психолог. — Это важный прорыв. Память возвращается.

Но Вадим смотрел не на рисунок. Он смотрел на маленькую деталь в углу листа. Номер машины. Аня с детской непосредственностью попыталась воспроизвести цифры и буквы, которые, видимо, запечатлелись в её памяти. Номер был нечетким, смазанным, но одна буква и две цифры читались ясно. «70 и 7».

Вадим почувствовал, как по его телу пробежала ледяная волна. Он помнил эту комбинацию. Десять лет назад у его лучшего друга, Игоря Романова, была именно такая машина. И именно такой номер.

Это было прямое столкновение с правдой — страшной, немыслимой, но неотвратимой. Мир Вадима рассыпался на осколки. Мысль о том, что Игорь, его ближайший друг, человек, который был шафером на его свадьбе и крестным его так и не родившегося ребенка, мог быть чудовищем, убившим семью, казалась абсурдной, дикой.

Он пытался найти этому другое объяснение. Совпадение. Ошибка детской памяти. Аня могла видеть машину Игоря в любой другой день, и травмированное сознание просто вплело её в канву кошмара. Он цеплялся за эти мысли, как утопающий за соломинку.

В отчаянии он решил пойти ва-банк. Он позвонил Игорю и, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично, сказал:

— Слушай, ты был прав. Я, кажется, действительно схожу с ума. Зациклился на этом деле. Сычев меня отстранил, и, наверное, это к лучшему. Хочу извиниться за свои подозрения.

— Да брось, старик, — голос Игоря заметно потеплел. — Я же понимаю. Все мы люди. Я рад, что ты наконец-то пришел в себя.

— Давай встретимся. Посидим как в старые добрые времена, — предложил Вадим. — Завтра в «Старом Дозоре».

— Отличная идея! — с готовностью согласился Игорь. — Давно пора.

«Старый Дозор» был их местом. Небольшой ресторанчик на окраине города, где они отмечали повышения, заливали горе неудач, строили планы на будущее. Вадим надеялся, что в этой привычной обстановке за бутылкой коньяка он сможет разговорить друга, найти хоть какое-то подтверждение или, наоборот, опровержение своим страшным догадкам.

Он пришел раньше, занял их любимый столик в углу. Но Игорь так и не появился. Через час ожидания Вадим набрал его номер. Телефон был отключен. Ещё через час он понял: Игорь не придет. Это была ловушка. Его подозрения были настолько очевидны, что друг просто не попался на эту дешевую уловку.

Униженный и раздавленный, он вернулся домой. В квартире было темно и тихо. А Ани не было. На кухонном столе лежала записка, написанная торопливым, испуганным почерком Елены Сергеевны.

«Вадим Андреевич, срочно позвоните. Аню забрали».

Он выронил записку из рук. Ноги подкосились. Он рухнул на стул. Забрали. Кто? Куда?

Он набрал номер психолога.

— Елена Сергеевна, что случилось?

— Приехали люди из опеки. — Голос женщины дрожал. — Сказали, что поступил сигнал о ненадлежащем уходе. Что вы оказываете на неё психологическое давление. У них было официальное постановление. Я пыталась спорить, но…

— Они забрали её в реабилитационный центр.

Вадим слушал и не верил своим ушам. Это был удар ниже пояса. Коварный, продуманный, безжалостный. Игорь нанес ответный удар, лишив его самого дорогого. Он знал, что без Ани Вадим сломлен, обезоружен.

Он бросился в этот центр — казенное учреждение за высоким забором. Но его не пустили на порог.

— Карантин, — сухо сказала женщина в белом халате. — Посещения запрещены.

— Но я её отец! — кричал он, ударяя кулаком по железной двери. — Вы не имеете права…

— Успокойтесь, гражданин. Или мы вызовем полицию.

Он сидел на скамейке напротив центра до глубокой ночи, глядя на светящиеся окна, за одним из которых была его девочка. Он потерпел полное поражение. Его отстранили от работы, у него отняли дочь, его загнали в ловушку, из которой, казалось, не было выхода.

Аня была права. Тень вернулась. Только теперь это была не просто тень на рисунке, а вполне реальная, могущественная сила, разрушающая его жизнь. В тот момент он почувствовал себя абсолютно опустошенным. Надежды не осталось. Он был готов сдаться, признать своё бессилие перед злом, которое оказалось умнее, хитрее и безжалостнее его.

Он сидел под холодным осенним дождем, и ему казалось, что это плачет не небо, а его собственная душа, оплакивая всё, что он потерял. Это была самая темная ночь в его жизни. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые Вадим уже не пытался скрыть. Он сидел на мокрой скамейке, разбитый и опустошенный. Мир сузился до зарешеченных окон реабилитационного центра, за которыми томилась его Аня.

Он проиграл. Игорь оказался сильнее, и теперь оставалось только ждать последнего сокрушительного удара.

Телефон завибрировал в кармане. Незнакомый номер. Он сбросил звонок. Потом ещё раз. На третий раз он раздраженно ответил:

— Слушаю.

— Вадим Андреевич Соколов? — спросил тихий, почти старческий голос.

— Да. Кто это?