Тайна рисунка: следователь удочерил девочку, не зная всей правды

— Это твой единственный шанс, — отрезал Вадим. — Шанс объяснить всё до того, как за тобой придут.

Он повесил трубку. Место было выбрано не случайно. Заброшенный завод, лабиринт цехов и коридоров — идеальное место для решающей схватки. Он не собирался устраивать засаду с группой захвата. Он хотел посмотреть в глаза человеку, который предал его, и услышать правду от него самого.

Он стоял на пороге самого главного открытия в своей жизни, и от этого открытия его отделяли всего несколько часов и один самый опасный шаг.

Ночь перед встречей Вадим провел в дешевом мотеле на окраине города. Он не спал, сидя в кресле у окна и глядя на огни ночного шоссе. В голове он снова и снова прокручивал детали своего плана. Он понимал, что идет на огромный риск. Игорь мог приехать не один. Мог попытаться убить его. Но другого выхода не было. Чтобы получить признание, нужно было заставить его говорить. А для этого нужна была приманка, наживка, от которой он не сможет отказаться.

Утром он заехал к Елене Сергеевне. Психолог встретила его с тревогой в глазах.

— Она рисовала всю ночь, — сказала она, провожая его в кабинет. — Почти не спала.

Аня сидела за столом, перед ней лежала стопка листов. Она подняла на Вадима глаза, и он увидел в них то, чего не видел никогда. Силу. Она протянула ему один лист.

Это был портрет. Невероятно точный, живой, выполненный с почти фотографической детализацией. Лицо Игоря Романова. Но не того Игоря, которого знали все — улыбчивого, обаятельного. Это было лицо зверя в момент нападения. С искаженными яростью чертами, с оскаленными зубами. И на щеке — свежий кровоточащий шрам от удара, который, видимо, успел нанести ему Ковалев перед смертью.

— Спасибо, дочка, — прошептал Вадим, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Ты всё сделала правильно. Теперь всё закончится.

Он взял рисунок. Это была та самая приманка.

К полудню он был на заброшенном заводе. Кирпичные корпуса с выбитыми окнами напоминали скелеты доисторических чудовищ. Вадим выбрал самый большой цех, заваленный обломками старого оборудования.

Он прикрепил к одежде миниатюрный диктофон, который ему дал Сычев. Это было единственное условие полковника. Игорь приехал ровно в 12 часов, один, как и договаривались. Он вышел из машины — высокий, уверенный в себе, в дорогом костюме, который выглядел нелепо на фоне разрухи.

— Ну и зачем этот цирк, Вадим? — спросил он, останавливаясь в десяти шагах.

— Я хотел услышать это от тебя, — сказал Вадим, глядя ему в глаза. — Почему, Игорь? Мы же были как братья.

Игорь усмехнулся.

— Братья? Не смеши меня. Ты всегда был слишком правильным, слишком честным. Таким, как твой отец. А я хотел жить. Жить хорошо. А Ковалев… он давал мне эту возможность.

— Что вы с ним делали? Бизнес?

— Обычный бизнес девяностых, — пожал плечами Игорь. — Он строил, я прикрывал. Отмывали деньги через его фирму. Всё было отлично, пока он не решил завязать. Сказал, что хочет жить честно ради семьи. Наивный дурак. Он собирался сдать меня и всех наших партнеров.

— И ты убил его? — голос Вадима был ровным, без эмоций.

— У меня не было выбора. — Игорь поморщился. — Он сам напросился. Начал угрожать. В тот вечер я пришел к нему поговорить. Убедить. Но он полез в драку. Пришлось его успокоить. Навсегда.

— А жена? Сын? Они-то в чем были виноваты?

— Свидетели, — холодно ответил Игорь. — Лишние свидетели. Они не должны были быть дома.

Вадим слушал и чувствовал, как внутри всё застывает от этого ледяного, обыденного цинизма. Перед ним стоял не человек, а монстр в человеческом обличье.

— А Аня? — спросил он. — Почему ты не тронул её?

— Я не знал, что она там. — Игорь нахмурился. — Увидел её уже потом, когда всё было кончено. Она лежала под кроватью, не дышала. Я думал… Она мертва от страха. И я… Я не смог.

Что-то дрогнуло в его голосе.

— У меня у самого тогда дочь родилась. Я посмотрел на Аню и… не смог. Решил, что если она выживет, это будет знак. Знак, что мне всё сошло с рук.

— Ты ошибся, — сказал Вадим. Он достал из кармана рисунок Ани. — Она всё помнит.

Он протянул лист Игорю. Тот взял рисунок, и его лицо изменилось. Уверенность исчезла, уступив место суеверному ужасу. Он смотрел на свой портрет, нарисованный рукой ребенка, которого он пощадил, и, казалось, видел призрака.

— Она… Она не могла… — прошептал он.

— Могла, — сказал Вадим. — Десять лет она молчала, но её память хранила всё. Каждый твой взгляд, каждое движение. И этот шрам. — Он ткнул пальцем в рисунок. — Ковалев успел тебя достать, да?

Игорь непроизвольно коснулся своей щеки. Под слоем дорогого крема проступал тонкий, едва заметный шрам, который он обычно маскировал.

— Это…