Тайна рисунка: следователь удочерил девочку, не зная всей правды

Это невозможно.

— Теперь всё кончено, Игорь.

Игорь вдруг отшатнулся. В его глазах вспыхнула звериная ярость.

— Нет, не кончено! — закричал он и выхватил из-под пиджака пистолет. — Ты умрешь здесь, как и они. И никто никогда не узнает правды.

Он навел пистолет на Вадима.

В этот момент из-за ржавой колонны раздался сухой щелчок.

— Брось оружие, Романов!

Голос полковника Сычева прозвучал как гром среди ясного неба.

— Ты окружен.

Из-за укрытий появились бойцы спецназа. Игорь растерянно огляделся. Его лицо исказилось от ярости и бессилия. Он понял, что проиграл.

Вадим смотрел на своего бывшего друга, и в его душе не было ни злорадства, ни удовлетворения. Только безмерная усталость и горечь. Он застыл, глядя на человека, который был ему братом и оказался его злейшим врагом, и весь ужас предательства, растянувшегося на десять долгих лет, обрушился на него с новой сокрушительной силой.

Игорь на мгновение замер, его взгляд метался от Вадима к бойцам спецназа, словно ища выход из смертельной ловушки. Затем с криком отчаяния и ярости он развернулся и бросился бежать вглубь заброшенного цеха.

— Стоять! Стрелять буду! — крикнул Сычев, но Игорь не слушал. Он петлял между станками, опрокидывая ящики, пытаясь скрыться в полумраке огромного помещения.

Вадим, не дожидаясь команды, ринулся за ним. Это было его дело. И он должен был закончить его сам. Он бежал, перепрыгивая через обломки, его сердце колотилось в такт с гулким эхом шагов. Он видел впереди мелькающую фигуру Игоря, который, казалось, знал этот завод как свои пять пальцев.

Погоня привела их на второй этаж, на шаткие металлические мостки, проложенные под самой крышей. Внизу зияла чернота цеха. Игорь остановился у проржавевших перил, тяжело дыша.

— Не подходи, Вадим! — крикнул он, снова наводя пистолет. — Я прыгну!

— Не глупи, Игорь! — Вадим медленно приближался, держа его на мушке. — Тебе не уйти.

— Мне уже всё равно. — Его голос срывался на истерический смех. — Всё кончено.

— Но и ты не получишь своего триумфа. Ты не увидишь меня за решеткой.

— Я не хочу триумфа, — тихо сказал Вадим, останавливаясь в нескольких метрах. — Я хочу понять. Зачем ты помогал мне с Аней? Зачем изображал друга все эти годы? Мог бы просто исчезнуть.

— Я не мог. — Игорь провел свободной рукой по лицу. — Я должен был быть рядом, контролировать ситуацию, убедиться, что она никогда не вспомнит. И потом… — он запнулся. — Где-то в глубине души мне было жаль её. И тебя. Я смотрел, как ты мучаешься, и часть меня хотела, чтобы ты всё узнал. Чтобы этот кошмар закончился.

Он говорил, а Вадим видел перед собой не хладнокровного убийцу, а сломленного, запутавшегося человека, которого собственное преступление пожирало изнутри.

— Брось пистолет, Игорь. Давай закончим это по-человечески.

— Нет, — он покачал головой. — Для меня всё уже кончено.

С этими словами он сделал шаг назад, прямо в пустоту. Вадим бросился вперед, успев схватить его за руку в последнее мгновение. Игорь повис над пропастью. Его тело было тяжелым, он отчаянно пытался вырваться.

— Пусти! — хрипел он. — Пусти, я сказал!

— Нет! — Вадим напрягал все силы, удерживая его. — Ты будешь жить, Игорь. Ты будешь жить. И каждый день вспоминать то, что сделал. Это будет твоим наказанием.

Подбежавшие бойцы помогли втащить его обратно на мостки. Игорь лежал на холодном металле, рыдая как ребенок. Бессильно, грязно, без всякого достоинства. Вадим смотрел на него сверху вниз, и на смену гневу пришла странная, тяжелая пустота. Справедливость восторжествовала, но победа эта была горькой, как полынь.

Суд над Игорем Романовым был закрытым. Слишком много высокопоставленных имен всплыло в ходе расследования. Целая преступная сеть, которую он покрывал, будучи в сговоре с Ковалевым. Игорь получил пожизненное заключение. Его показания помогли арестовать ещё нескольких чиновников и бизнесменов.

Дело Ковалевых было официально закрыто. Вадима восстановили на службе, хотели даже представить к награде, но он отказался.

— Я просто делал свою работу, — сказал он Сычеву. — С опозданием на десять лет.

— Он подал рапорт об увольнении, ты уверен?