Тайна женщины, которая променяла блеск столицы на глухую деревню
Все это было негромко, без объявлений. Деревня приняла ее так, как принимает то, что прижилось. Незаметно, без праздника, как будто иначе и не было.
Антонина это чувствовала по-своему, молча. Огород в том году она расширила. Добавила две грядки под лекарственные травы: валериану, пустырник, зверобой.
Сделала деревянный стеллаж в сенях для сушки. Из старых досок, крепкий. Работа была долгая, кропотливая.
Михаил Петрович однажды зашел во двор, когда она как раз прибивала последнюю полку. Остановился у порога сеней. — Хорошо сделано, — сказал он.
— Отец учил, — ответила она, не отрываясь от работы. Он не стал развивать тему, просто кивнул. Но запомнил это про отца.
Значит, был отец. Значит, было детство где-то, не здесь, но в похожем месте. Иначе так уверенно не держат молоток.
В августе того второго года случилось то, о чем потом говорили долго. Не сразу и не в открытую. Сначала вполголоса, потом все честнее.
В Лукино приехал Павел Антонович, человек из районного здравоохранения. Немолодой чиновник с портфелем и усталым лицом. Приехал официально, с бумагами.
Вызвал Антонину к фельдшерскому пункту, не домой, а именно туда, как на встречу. Деревня узнала об этом быстро. Валентина Кузьминична видела, как Антонина шла к пункту.
Ровно, без спешки, в том же темном платке, что носила всегда. Лицо закрытое, руки спокойные. Разговор длился около часа.
Потом Павел Антонович вышел первым, сел в машину, открыл портфель, что-то туда убрал. Посидел немного и уехал. Антонина вышла следом.
Прошла мимо магазина, где Валентина Кузьминична стояла у крыльца, и остановилась. — Зайдешь? — спросила Валентина Кузьминична. Антонина зашла.
Взяла хлеб, постояла у прилавка. Потом сказала все сама, ее даже не спрашивали. — Предложили должность, временно.
— Фельдшер уходит на три месяца, операция, восстановление. Просят подменить. Валентина Кузьминична молчала и ждала.
— Я отказалась, — добавила Антонина. — Почему? Последовала долгая пауза.
— Потому что если начать, трудно остановиться, — сказала она тихо. — А останавливаться мне надо было научиться. Валентина Кузьминична смотрела на нее.
— Научилась? — спросила она осторожно. Антонина взяла сдачу. — Учусь, — сказала она.
Но правда оказалась сложнее, чем одно слово. В сентябре фельдшер уехал на операцию. Пункт в деревне закрыли.
До района 23 километра. Скорая приедет в лучшем случае через 40 минут. Первые две недели обходились без врача.
Потом у старухи Нюры поднялось давление. Высокое, с сильным головокружением. Родственники были в городе, дозвониться им не смогли сразу.
Соседка прибежала к Антонине. Та быстро пришла, осмотрела старуху. Измерила давление старым тонометром, который нашла в ящике стола у Нюры.
— Ложись, — сказала она Нюре. — Ноги свесь вниз с кровати, окно приоткрой. — Умру? — спросила Нюра спокойно, без страха.
С тем особым стариковским спокойствием, за которым стоит долгий опыт. — Нет, — сказала Антонина. — Точно не сегодня.
Нюра усмехнулась. — Чего тогда смотришь так? — Смотрю, как ты выглядишь.
— Как я выгляжу? — Как человек, который решил, что все уже кончено. И немного расслабился от этой мысли.
Нюра помолчала. — Может, и так, — согласилась она. — Восемьдесят четыре года, это тебе не шутка, устаешь.
— Устаешь, — согласилась Антонина. — Но пока давление само не решает за тебя. Они помолчали вдвоем в тишине старого дома.
Пахло теплой печкой, сухими цветами и временем. — Ты кого схоронила? — спросила вдруг Нюра. Тихо, без нажима, как могут спрашивать только очень старые люди, которым уже не страшно задавать прямые вопросы.
Антонина сидела у кровати и смотрела в окно. — Мужа, — сказала она после паузы, — и до него пациента. Совсем маленького мальчика.
Повисла долгая тишина. — Твоя вина?
