Тайный план мужа: жена прислушалась к шепоту сына и обнаружила в доме то, что муж готовил к их возвращению

Мы отъехали от поселка молча. Только когда за окнами снова пошли обычные городские дома, Бронислава заговорила, не отрывая взгляда от дороги. «С этого момента, Лариса, началась совсем другая партия, — сказала она негромко. — Раньше мы только пытались выжить. Сейчас у нас на руках то, что может не только спасти тебя с сыном, но и отправить Сергея туда, где ему самое место. Но радоваться рано. Он еще не знает, что эта страховка ушла к нам, а не к его подручным. И чем дольше он будет пребывать в уверенности, что все под контролем, тем проще нам будет двигаться. Поэтому первое и главное — никакой самодеятельности. Никаких звонков знакомым, никаких постов, никаких попыток выяснить, что там у него происходит. Мы действуем только через каналы, которые контролирую я».

«А что вы будете делать?» — спросила я, сжимая сумку с блокнотом, как спасательный круг. «Для начала мы прочитаем этот шедевр, — сухо ответила она. — Потом я сделаю копии. Но не банально на ксероксе, это слишком легко потом объявить фальшивкой. У меня есть знакомый нотариус, старый, осторожный, с нами давно. Он зафиксирует, что в этот день мы предъявили ему определенный документ с такими-то записями. Мы снимем протокол, по сути, сделаем юридический слепок того, что сейчас написано в блокноте, и заверим его. Это будет наш запасной парашют. Даже если оригинал потом куда-то исчезнет. Хотя я, честно говоря, сделаю все, чтобы он никогда и никуда не исчез».

«А полиция?» — не выдержала я. Во мне боролось желание немедленно ворваться в ближайший отдел, бросить блокнот на стол и закричать, что мой муж пытался нас убить. «А полиция получит все вовремя, — спокойно ответила Бронислава. — Но не в виде истеричного заявления от женщины, которую легко представить фантазеркой, а как выстроенное по всем правилам уголовно-правовое досье, где к каждому слову будет привязан документ, к каждому документу — свидетель, к каждому свидетелю — объяснение. Если мы придем с этим блокнотом прямо сейчас, в ту же минуту он случайно потеряется в общей куче бумаг. Сергею позвонят нужные люди, и через неделю он плачущим голосом будет рассказывать по телевизору, как тяжело жить, потеряв жену и ребенка. Нет, мы пойдем не так. Мы сначала сделаем так, чтобы исчезновение этого блокнота стало выгодно никому. Тогда он станет нашей броней».

Я молча кивнула. В глубине души все равно шевелился протест — как так, ждать, когда внутри все горит желанием немедленно наказать. Но я понимала, что это не та игра, где можно идти на эмоциях. Слишком много я уже видела за последние часы, чтобы не признать: люди, у которых есть деньги и связи, умеют вывернуться из самых, казалось бы, безвыходных ситуаций, если против них выходит одна загнанная страхом женщина. Вот поэтому у меня теперь была не просто женщина, а человек, который десятилетиями выстраивал чужие обороны и атаки в судах.

Когда мы вернулись в ее квартиру над консультацией, утро уже превратилось в день. Свет в окнах стал ярче, на улице слышались голоса, гул машин, кто-то громко смеялся, подбрасывая вверх пакет с булками. Внутри же снова было тихо, только часы тикали, и чайник на кухне начинал подозрительно гудеть, предвещая очередную порцию крепкого чая. «Никита, — позвала Бронислава, пока я стаскивала с себя куртку. — Иди сюда, сынок. Сейчас взрослые будут делать очень скучное дело — читать чужие записи. Тебе это смотреть не надо. Хочешь, я включу тебе старые мультики? У меня тут до сих пор диски лежат, я думала, никому они уже не пригодятся». «Можно, — тихо согласился он. — Только недалеко от мамы». «Никуда мама не денется, — уверила она его. — Будешь вон там, на диване, смотреть, а мы тут за столом».

Мы сели рядом за старый, но надежный стол. Бронислава положила перед собой черный блокнот, как хирург кладет на стол инструмент, которым будет резать. Провела пальцами по обложке, посмотрела на меня. «Ты готова?» — спросила она. Я глубоко вдохнула. Внутри все привычно сжалось, но теперь это было уже не от животного страха, а от напряжения перед чем-то неизбежным. «Да, — ответила я. — Давайте уже откроем этот ящик Пандоры».

Она раскрыла блокнот где-то посередине. И в ту же секунду в воздухе словно стала ощутимой другая тяжесть. На страницах ровным, узнаваемым почерком Сергея были сплошные строки, цифры, фамилии, обрывки фраз. Некоторые слова были подчеркнуты, рядом стояли пометки на полях, стрелочки, вопросительные знаки. В самом верху страницы я увидела написанное крупно: «Резервный план». Ниже: «Если все посыплется». А еще ниже — первую фразу, от которой у меня по спине пробежал холод: «По пожарной схеме оставить только пепел, чтобы никто не копался в документах. Дом должен сгореть полностью, без свидетелей».

Я почувствовала, как у меня сжались пальцы на чашке, которую я машинально держала. В горле снова запершило, но я не дала себе закашляться, просто смотрела на эту фразу, не веря и веря одновременно. Потому что именно так все и было. Только один маленький, не предусмотренный Сергеем элемент нарушил идеальный, как ему казалось, план: маленький мальчик, который слишком внимательно слушал, и мать, которая впервые за много лет поверила не мужу, а сыну.

«Вот, Лариса, — тихо произнесла Бронислава, наклоняясь ближе к странице. — Это и есть та ниточка, с которой мы начнем. Прямое указание на пожар как на инструмент. Значки, подчеркивания, характерный почерк. Мы найдем эксперта, который подтвердит, что писал это именно он. Плюс, дальше, я уверена, есть имена тех, кто обещал ему помочь. Смотри, уже здесь, внизу, видно: «Договориться с теми, кто знает, как работать с бензином и проводкой». А вот, видишь, чуть в стороне — сумма, от которой у среднего человека волосы встанут дыбом, и фамилия того самого доброжелателя, про которого я тебе говорила».

Она перелистывала страницы одну за другой. И по мере того как мы читали, вокруг нас, как в темной комнате, все отчетливее вырисовывался силуэт человека, с которым я прожила почти десятилетия, но которого, как выяснилось, не знала вообще, совсем. Это был не просто муж с проблемами, не просто игрок, который залез в долги. А человек, который планомерно, методично превращал свою семью в разменную монету, прописывал нас в каких-то схемах как актив, который можно ликвидировать ради выхода в ноль. Страничка за страничкой его страхи, сделки, угрозы и планы на наше уничтожение складывались в ту самую карту, которую он считал своей страховкой, а которая теперь лежала перед нами.

Я не заметила, в какой момент в груди у меня вместо привычной боли от предательства появился другой огонь — не разрушающий, а собирающий, холодный и ясный. «Он хотел оставить только пепел, — сказала я, чувствуя, как голос становится ровным. — А в итоге оставил нам инструкцию, как закопать его самого. Странная, конечно, ирония. Но раз уж он так любит схемы, давайте построим свою — по этим же страницам».

Бронислава подняла на меня глаза. В которых впервые за все наши знакомства мелькнуло нечто очень похожее на уважение. «Вот теперь ты говоришь как человек, который действительно выжил после собственной смерти, — медленно сказала она. — Значит, начнем, Лариса. У нас впереди много работы. Пока Сергей там, в другом городе, по привычке играет роль заботливого мужа, тебе придется стать женщиной, которая не просто спаслась, но и довела дело до конца». Эти слова прозвучали как приговор и как обещание одновременно. Я еще несколько секунд смотрела на строки в блокноте, на неровно подчеркнутые Сергеем суммы и фамилии, на его кривые стрелочки к пометкам про пожарную схему. И вдруг поняла, что впервые за всю эту ночь и утро мне не хочется ни плакать, ни кричать. Внутри стало пусто и холодно. Но эта пустота была не от бессилия, а от того, что наконец-то появился хоть какой-то вектор, ясная цель, которой надо шагать, даже если ноги подкашиваются.

«Хорошо, — сказала я, отодвигая кружку и выпрямляясь. — Делайте, что нужно. Я буду делать, что скажете. Только, пожалуйста, не отдавайте все это так, чтобы он смог отвертеться. Я не переживу, если после всего, что он сделал, он еще и будет жить красиво и свободно».

Бронислава кивнула, аккуратно закрыла блокнот, положила сверху ладонь, как будто прижимала крышку старого сундука. «Не для того мы вытаскивали тебя из собственной могилы, чтобы потом оставить на полпути, — тихо ответила она. — Но и бегом тут не выйдет, Лариса. Это не сказка, где злодея можно разметить одним махом меча. У него за спиной не одна темная фигура, и каждая постарается вытащить его из-под удара. Нам нужно сделать так, чтобы они сами стали заинтересованы в том, чтобы он сел надолго. А это уже тонкая работа».

Дальше все закрутилось, как в тумане. Но это был уже не тот туман, в котором тонешь, а тот, через который протягивают тропинку, шаг за шагом. Сначала она закрыла блокнот в своем сейфе, отдельно от завещания отца, на отдельной полке. Потом достала из буфета старую, но аккуратную сумку, положила туда огнеупорный пакет и часть папок с наследственными бумажками, оставив самое важное у себя. После этого подняла трубку стационарного телефона — тяжелого, с диском, которому я давно уже отвыкла, набрала номер, вслушиваясь в щелчки, и, не представляясь, сказала в трубку: «Это я. Да, здравствуйте. Давно не тревожила. У меня дело, которое вам не понравится, но от которого вы не сможете отмахнуться. Это о пожаре в коттеджном поселке рядом с горододом. Да-да, том самом, где сгорел дом Харитоновых. Нет, по телефону я деталей говорить не буду, вы же меня знаете. Просто запомните, что в ближайшие дни к вам придет человек с документом, который вам лучше не терять и не перекладывать на младших. Потому что за ним присмотрю лично я. А уж хотите вы потом сделать себе карьеру на этом деле или тихо уйти на пенсию с чистой совестью — это ваш выбор».

Я слушала ее обобщенные фразы, не до конца понимая, кому именно она звонит. Но по тому, как собеседник сперва ворчал, потом стал говорить осторожнее, а в конце только коротко выдохнул и сказал: «Что ж, жду», — я поняла, что это не из тех людей, кто привык скидывать дела на дежурного. Когда разговор закончился, она положила трубку и, поймав мой вопросительный взгляд, пояснила: «Это старый знакомый, майор Медведев. В свое время работал по делам, где пересекались интересы очень разных людей, в том числе и твоего отца. Он не святой, конечно, но у него есть редкое для сегодняшнего дня качество: он не любит, когда его держат за дурака. А Сергей именно этим сейчас и занимается, подсовывая ему картинку «бедный вдовец», несчастный случай. Мы дадим ему в руки другое кино».

Следующим шагом был поход к нотариусу, как она и обещала. Снаружи это выглядело как обычный визит к пожилому, чуть сутулому мужчине в очках с аккуратно подстриженными усами в конторе с облезлой вывеской где-то в старой части города. Внутри же на моих глазах происходило что-то вроде тихого обряда, когда из простого предмета делают доказательство. Бронислава достала из сумки черный блокнот, положила его перед нотариусом на стол, не раскрывая, рассказала коротко, без красок, только факты: что это дневник Сергея, найденный в сейфе после пожара, что там содержатся сведения о его долгах, сделках и планах, которые могут иметь уголовное значение, что нам нужно не просто скопировать страницы, а зафиксировать сам факт существования такого документа в таком виде на сегодняшний день. Нотариус молча слушал, слегка поджимая губы, потом снял очки, потер переносицу и тяжело выдохнул.

«Вы понимаете, Бронислава, — спросил он негромко, — что как только это дело пойдет в ход, вокруг начнут летать люди, которым совсем не улыбнется, если их фамилии окажутся на этих страницах? Я здесь не мальчик для битья, мне еще жить хочется спокойно». «Вот поэтому я пришла к вам, а не к кому-то молодому и горячему, — спокойно ответила она. — Вы человек старой школы. Вы понимаете, что если все это просто спрятать, завтра могут погибнуть еще двое. Я не прошу вас бежать по кабинетам. Я прошу только сделать свою работу. Написать, что такого-то числа у вас на столе лежал такой-то блокнот с такими-то признаками, вы его осмотрели, зафиксировали и опечатали копию. Все. Дальше это уже не ваша головная боль, а наша, вместе с майором. А насчет людей, которым это не понравится, поверьте, мне есть чем ответить, если они начнут давить».

Он еще немного помялся, но в итоге кивнул. Достал толстый журнал, аккуратно, по-стариковски неторопливо вывел там несколько строк. Затем надел перчатки, как врач, и только после этого раскрыл блокнот. Вместе они с Брониславой листали страницы, отмечали какие-то пометки. Потом он положил рядом чистые листы, начал переписывать отдельные фрагменты, особенно те, где были прямые указания на пожарную схему и фамилии кредиторов. А затем снял несколько фотокопий страниц, приложил к протоколу. Все это выглядело диковато на фоне повседневной суеты за окнами. Но я понимала: сейчас каждый его росчерк — это маленький кирпичик в стене, за которой мы с Никитой сможем спрятаться, когда Сергей начнет биться в бешенстве.

Когда мы вышли от нотариуса, в руках у Брониславы был конверт с опечатанными копиями и толстая, аккуратно заполненная бумага, где было четко написано, что такого-то дня такой-то нотариус видел перед собой реальный блокнот, принадлежавший Сергею, зафиксировал его состояние и содержание и готов подтвердить это в любой момент. «Теперь, даже если этот блокнот вдруг испарится, — сказала она, пряча конверт в сумку, — у нас останется след, который нельзя просто так вычеркнуть из реальности, потому что он вшит в чужую систему. Нотариальные книги так просто не переписываются. А если кто-то попытается, это уже будет отдельная статья и отдельный скандал, который никому не нужен. И особенно тем, кто привык решать вопросы тихо».

Эти несколько дней после пожара стали для меня странным, вязким временем. Мы почти не выходили из квартиры над консультацией. Бронислава отгородила для нас с Никитой маленькую комнату с окном во двор, поставила туда раскладушку и старый диван, нашла для Никиты какие-то детские книги, коробку с игрушечными солдатиками и машинками, оставшимися от давно выросших внуков соседки. У меня было ощущение, что я живу в промежутке между прошлой и будущей жизнью, как будто застряла в узком коридоре, где нельзя ни повернуть назад, ни шагнуть вперед, только ждать, пока кто-то откроет следующую дверь.

Иногда я краем глаза ловила в новостях сюжеты про пожар, когда случайно включала телевизор на кухне. Ведущие говорили ровным, отстраненным голосом, показывали черный каркас нашего дома. За кадром кто-то из соседей шмыгал носом и повторял, как жалко такую семью. Один раз мелькнул и Сергей. На экране он выглядел почти убедительно: небритый, бледный, в темной куртке, с опущенными плечами. Говорил что-то о страшной трагедии, о том, что еще не может поверить, что электрика барахлила, а он все откладывал ремонт. Я смотрела на это и чувствовала, как внутри поднимается тошнота, но не от боли — от презрения. Потому что знала: за пару часов до этого он звонил одному из своих партнеров и, как выяснилось из блокнота, уже обсуждал, как быстро после оформления страховки и похорон можно будет продать участок…