Тайный план мужа: жена прислушалась к шепоту сына и обнаружила в доме то, что муж готовил к их возвращению

С этим она взялась за телефон, набрала номер Медведева. И тот практически сразу взял трубку, будто только этого ждал. Она вкратце рассказала ему о запросе Сергея, о предстоящей встрече. И уже по первому его короткому «угу» стало ясно, что он мысленно выстраивает свою схему не хуже, чем мой муж выстраивал свои мутные планы в блокноте. «Хорошо, — сказал майор, когда она закончила. — Значит, так. Официально я присутствовать на вашей встрече не могу, вы понимаете. Без повода, без санкции — потом любой адвокат его растерзает в суде, как только я выну запись. Но это не значит, что я не должен знать, о чем он там будет петь. Делаем по-старому. Вы приходите в кабинет, ставите свой для него обычный чайник, ведете себя как всегда. А у меня там, понимаете, чисто случайно будет стоять наш человек, который проверяет пожарную безопасность старых зданий. Ну и вдруг, по счастливому совпадению, в стене за вашим шкафом окажется свежепоставленное устройство, которое, по независимой от нас причине, прекрасно слышит все, что происходит в комнате. Все, что вы мне потом перескажете, будет дублироваться тем, что услышит безличный микрофон. Одним словом, вы занимаетесь своим, я — своим. А вот предъявлять все это потом мы будем только тогда, когда он сам своими руками подпишет себе приговор. Пока же пусть говорит, сколько влезет».

Они еще обсудили детали, о которых я сознательно не вслушивалась, чтобы потом не начать строить свои дурацкие планы, и закончили разговор, условившись, что на следующий день к обеду в коридоре у консультации случайно будут проводить какую-то проверку, а в районе кабинета тихо крутятся те, кому нужно.

Весь оставшийся вечер я ловила себя на том, что либо застываю, глядя в одну точку, либо машинально перебираю чашки в шкафу, как будто от их порядка зависело, сядет ли Сергей или нет. Никита, видя мое состояние, держался тихо, больше, чем обычно, прижимался ко мне, не задавал лишних вопросов. Только в какой-то момент, когда я, по привычке, гладила его по волосам, вдруг шепотом спросил: «Мама, а он узнает, что мы живы, когда его посадят, или раньше?» Вопрос был такой прямой, детский и в то же время смертельно взрослый, что у меня чуть не перехватило дыхание. «Никит, — осторожно ответила я, — это не главное, правда. Не в этом сейчас суть. Важно, чтобы он больше никогда не смог сделать нам больно. Чтобы не смог прийти ночью, открыть дверь своим ключом и сделать вид, что все нормально, когда внутри у него другое. Вот когда суд решит, что он виноват, тогда уже не так важно, когда он узнает, что мы выжили. Главное, что мы уже сейчас живем не там, где он может до нас дотянуться». Он задумчиво кивнул, потом вдруг с какой-то хрупкой, но искренней надеждой добавил: «А если он когда-нибудь поймет, что плохо сделал?» «Если поймет, — тихо сказала я, — то это будет его личная тюрьма в голове. Но нам туда заглядывать не обязательно. Мы свою уже прошли».

Ночь перед встречей прошла беспокойно. Мне снились какие-то обрывки из разных времен: отец за столом, Сергей в аэропорту, пламя в окне кухни, черный блокнот на ладони Никиты. Я просыпалась несколько раз, слушала, как ровно дышит сын, как рядом, за тонкой стеной, тихо шаркают тапки Брониславы, когда она идет за очередной кружкой чая. И каждый раз говорила себе: «Завтра — всего лишь еще один шаг. Не последний, возможно, даже не самый важный. Просто еще одно звено цепи, которое мы стянули вокруг Сергея».

Утром Бронислава была собрана и деловита, как всегда. Только внимательный человек заметил бы, что она чуть дольше обычного задерживает взгляд на дверях и окнах, мысленно просчитывая, кто, где и как будет стоять. Она надела свое привычное строгое платье, такую же строгую кофточку. Волосы, как всегда, убраны в аккуратный пучок. На стол она поставила чайник, тарелку с печеньем, пару на вид случайно оставленных папок. Ни одна деталь не кричала о том, что сегодня здесь будет что-то особенное.

«Ты остаешься с Никитой в нашей комнате, — сказала она мне перед тем, как выйти в консультацию. — Дверь не открываешь никому, кроме меня или Медведева. Даже если кто-то скажет, что по делу. Понятно? Если вдруг начнешь слышать повышенные голоса — не беги, не вмешивайся. Это не твоя битва. Твоя будет позже, в суде. А тут я должна быть одна. Иначе он почувствует что-то неладное».

Я кивнула, хотя все во мне противилось тому, чтобы оставаться за дверью, в то время как где-то в десяти шагах от меня будет сидеть человек, которого я любила, рожала от него ребенка, готовила ему ужины и верила каждому его «все под контролем». Но логика была на стороне Брониславы. Если Сергей хоть на секунду почувствует знакомое присутствие, услышит шаги, запах мой — все что угодно, — он может закрыться. А второй такой возможности у нас, скорее всего, уже не будет.

Мы с Никитой заперлись в крохотной комнате. Он сел на диван, взял в руки книжку, но я видела, что взгляд его скользит по строкам, не задерживаясь. Я тоже пыталась взять что-то почитать, но через минуту поняла, что просто смотрю на буквы, не понимая смысла. За стеной было тихо. Иногда слышался глухой шум улицы, редкий стук дверей в подъезде. Время тянулось мучительно.

Пока в какой-то момент в коридоре не раздались шаги — уверенные, слегка торопливые, как у человека, который привык заходить в кабинет к врачу с видом хозяина. Я на секунду задержала дыхание, узнав ритм даже через стены. Еще мгновение — и послышался знакомый голос, тот самый, который когда-то казался опорой, потом стал угрозой. «Здравствуйте, Бронислава, — с легким, наигранным хрипом, будто давно не спал, произнес Сергей. — Простите за вторжение без записи. Но вы же знаете, как у нас сейчас все нелегко».

Дальше дверь кабинета закрылась, и слова стали глуше, но все равно различимы. Все зависело теперь от того, насколько внимательно он слушает свои собственные интонации или уже давно слушать себя разучился, пока обманывал других.

«Сережа, — услышала я спокойный голос Брониславы, без лишней нежности, но и без холодного официоза. — Садись, не изображая из себя покойника. Чай будешь?» «Буду, — вздохнул он. — Если честно, я еще не совсем понял, как вообще жить дальше. Дом сгорел, Лара с ребенком…» Я машинально вцепилась пальцами в ткань дивана, но заставила себя остаться на месте. Бронислава, казалось, тоже сделала паузу, прежде чем ответить. «Сочувствую, Сереж, — тихо сказала она так, что даже я на секунду почти поверила. — Но ты ведь не только за сочувствием пришел, верно? Мы с тобой оба взрослые люди. За столько лет я тебя уже немного знаю. Скажи, что тебе нужно, и давай смотреть, чем я могу помочь, а чем — нет».

Сергей шумно выдохнул, шурша чем-то, наверное, бумагами, и начал рассказывать. Сначала все было очень похоже на те выступления, что я уже видела в новостях: про страшный удар судьбы, про ошибку с электрикой, про чувство вины, про то, как он теперь должен жить ради памяти семьи. Но постепенно, под мягкими, почти ленивыми репликами Брониславы, разговор незаметно съехал туда, куда нам и было нужно.

«Ты же понимаешь, — сказал он в какой-то момент, голос стал чуть суше, — что на одних слезах далеко не уедешь. У Ларисы почти ничего не было: дом в ипотеке, машина в кредит, пару копеек на счетах. Все это сгорело. Страховая, конечно, что-то выплатит, но этих денег хватит разве что рассчитаться с банком и переехать в однушку на окраине. Всю жизнь с нуля начинать». «Странно слышать от тебя такие разговоры, — негромко заметила Бронислава. — Ты всегда вел себя так, будто деньги у вас водятся. Да и тесть твой не был человеком с одной зарплатой, насколько я помню. Анатолий при жизни не раз говорил, что обеспечит дочку. Но при этом он был не из тех, кто выдает зятю все под расписку. Ты же сам жаловался, что он держит тебя на голодном пайке. Помнишь?»

Я почти физически почувствовала, как внутри Сергея что-то дернулось от этих слов. Слишком уж сильно они задевали его самолюбие. «Да, он, конечно, не спешил со мной делиться, — в голосе зазвенела легкая обида. — Все боялся, что я какой-то бездельник. Хотя, если честно, без меня многие его дела бы не полетели. Я ему связи подогнал, с людьми свел. Но он, как старый солдат, все прятал по своим сейфам, думал, что самый умный. Даже завещание так составил, чтобы Лариска ничего толком не получила, пока ей там сорок не стукнет. А это еще…» Он спохватился, но было поздно. Он уже произнес вслух то, что очень не хотел бы произносить…