Тихое решение: женщина не стала спорить с родней, а просто сделала как правильно
Пауза затянулась. Клавиши стучали уже тревожнее.
— Полина… — голос Ларисы стал тише. — У нее нет собственности.
— Вообще?
— Ни квартиры, ни дачи, ни даже гаража. Чистый лист. Последняя прописка аннулирована по факту продажи. Формально она… лицо без определенного места жительства.
Я медленно опустила руку с телефоном на стол, включив громкую связь.
— Спасибо, Лара. Проверь еще кое-что. Базу судебных приставов.
Я уже знала ответ, но мне нужно было документальное подтверждение. Через минуту Лариса присвистнула.
— Ого! Да тут букет. Три исполнительных производства. Кредиты. Микрозаймы. И… погоди-ка. Иск от казино «Золотой Феникс»? Это же та подпольная сеть, которую накрыли в прошлом году. Карточные долги? Полина, с кем ты связалась? Сумма долга почти 4 миллиона. Все ее имущество ушло с молотка, чтобы покрыть хотя бы часть.
Я поблагодарила подругу и положила трубку. В комнате повисла звенящая тишина.
Пазл сложился. Щелк.
Лукерья не просто «гостила» у Трофима. Она не делала ремонт в своей квартире. У нее не было квартиры. Она была банкротом. Игроманом, проигравшим все: жилье, репутацию, будущее.
Вот почему она так вцепилась в моего сына. Вот почему она постепенно перевозила вещи. Я вспомнила, как месяц назад заметила, что гостевое крыло — две комнаты с отдельным входом, которые я проектировала для друзей Трофима, — оказались заперты. Трофим тогда отмахнулся: «Там склад вещей Лукерьи на время ремонта».
Это не склад. Это ее жизнь. Те коробки, которые я видела мельком на камерах, — это все, что у нее осталось.
Она переехала к нам не временно. Она переехала навсегда. Как паразит, который внедряется в здоровый организм, когда его собственный носитель погибает.
И именно поэтому она так яростно выживала меня. Я была единственной угрозой. Я, как хозяйка и создатель дома, могла в любой момент зайти в гостевое крыло. Я могла увидеть, что там не просто коробки, а обжитый быт. Я могла задать вопросы. Я могла проверить. Ей нужно было изолировать Трофима от меня, чтобы сохранить свою легенду о богатой теще, которая просто помогает молодым. Если бы Трофим узнал, что его мать выгнали не из-за характера, а из-за страха разоблачения нищей игроманки, все бы рухнуло.
Она играла ва-банк. И ставкой был мой дом.
Я снова открыла видеопоток с камер наблюдения. Теперь я смотрела на происходящее другими глазами. Я видела не надменную светскую львицу, расхаживающую по гостиной в платье цвета фуксии. Я видела мошенницу. Бездомную женщину, которая украла у меня семью, чтобы обеспечить себе теплую старость за мой счет.
Она стояла сейчас посреди зала, кутаясь в меховую накидку, и кричала на прислугу, требуя проверить отопление. Она дрожала. Но не только от холода, который я нагнала в дом. Она дрожала от страха, что ее карточный домик рассыплется. Она не знала, что фундамент уже взорван.
На экране я увидела, как Трофим подошел к ней, обнимая за плечи, успокаивая. Он выглядел растерянным. Он думал, что это просто технический сбой. Он все еще верил, что живет в своем доме со своей богатой тещей, которая скоро подарит внуку квартиру в центре.
Бедный, наивный мальчик. Он даже не подозревал, что кормит человека, который утянет его на дно.
Я почувствовала, как внутри меня что-то закалилось. Если до этого момента у меня и были сомнения — может, я слишком жестока? Может, стоило просто поговорить? — то теперь они испарились. Разговаривать с паразитами бесполезно. Их нужно выводить.
Я перевела взгляд на часы. Время шло. Автобус фонда «Второй шанс» уже наверняка выехал из гаража.
— Ты хотела жить красиво, Лукерья? — прошептала я экрану. — Ты хотела скрыть свою бедность? Что же… Сегодня вечером твоя тайна станет достоянием общественности. Ирония в том, что ты сама пригласила зрителей на свою казнь.
Я закрыла крышку ноутбука. Пора было собираться. Я не могла пропустить финал этой пьесы. Я должна была видеть их лица, когда маски будут сорваны.
Я пошла в гардеробную. Мне нужно было что-то строгое, черное. Траур по их иллюзиям.
Я остановила машину в тени высокой туи, метрах в пятидесяти от ворот. Мотор стих, и я опустила стекло, впуская морозный воздух.
Отсюда мой стеклянный куб был виден как на ладони. И зрелище это было, надо признать, сюрреалистичным. Из-за моих настроек освещения дом сиял мертвенно-бледным, хирургическим светом, разрезая уютные сумерки поселка. Сквозь панорамные окна я видела гостей. Они напоминали замерзших манекенов в витрине дорогого бутика. Женщины в вечерних платьях кутались в шали и пиджаки своих спутников. Мужчины переминались с ноги на ногу, делая вид, что плюс пятнадцать в помещении — это последний писк европейской моды на свежесть.
Лукерья металась между ними, как раненая птица. На ней было тяжелое бархатное платье цвета переспелой вишни и меховое манто, которое она не снимала. Я видела, как она насильно впихивает бокалы с шампанским в руки дрожащим гостям, громко смеется, запрокидывая голову, и что-то активно рассказывает, пытаясь отвлечь их от того факта, что изо рта у них идет пар.
Это был театр абсурда. Пир во время ледникового периода.
Внезапно музыку, которая едва доносилась до улицы, перекрыл надсадный рев двигателя. Это был не мягкий рокот «Мерседеса» или «Бентли», к которым привыкли жители этого поселка. Это был кашель старого, уставшего дизеля.
К воротам, скрипя тормозами, подъехал автобус. Это был старый ПАЗик, белый, с ржавыми подтеками по бортам. На его боку краской через трафарет был нанесен логотип: две руки, разрывающие цепи, и надпись крупными буквами — ФОНД «ВТОРОЙ ШАНС».
Автобус остановился прямо поперек въезда, заблокировав полированный внедорожник какого-то чиновника. Двери с шипением распахнулись.
Музыка в доме стихла. Гости, радуясь поводу покинуть «холодильник», потянулись к окнам и на веранду.
Первым из автобуса вышел Игнат. Он был в своей неизменной кожаной куртке с папкой под мышкой. Спокойный, как скала. За ним, грохоча ботинками по асфальту, начали высаживаться его подопечные. 12 человек.
Это были не те люди, которых привыкли видеть на фуршетах в этом районе. Крепкие мужчины с лицами, на которых жизнь оставила глубокие шрамы. Бритоголовые, в рабочих комбинезонах, испачканных известкой и краской. На предплечьях многих из них синели татуировки: перстни, купола, готические шрифты. Они выгружались деловито, без суеты. Один вынес алюминиевую стремянку. Двое других тащили тяжелые ящики с инструментами. Четвертый, огромный детина с перебитым носом, легко закинул на плечо кувалду.
Они не смотрели на ошарашенных гостей в смокингах. Они смотрели на дом. Как на объект. Как на работу.
Калитка распахнулась, и навстречу им выбежал Трофим. Он был без пиджака, в одной рубашке, и от холода или от ужаса его трясло.
— Эй! Вы кто? — Его голос сорвался на фальцет. Он подбежал к Игнату, пытаясь преградить ему путь. — Вы не можете здесь парковаться! У нас частное мероприятие. Уберите автобус, вы загораживаете выезд гостям!
Лукерья уже стояла на крыльце, вцепившись в перила. Ее лицо даже в этом мертвенном свете казалось белее мела. Она поняла. Инстинкт аферистки подсказал ей, что это не просто рабочие.
Игнат остановился. Он смерил Трофима взглядом, в котором не было ни злости, ни сочувствия. Только усталая решимость.
— Мы не паркуемся, Трофим, — произнес Игнат громко, так, чтобы слышали все. Его бас прокатился над лужайкой, заглушая шепот гостей.
— Что значит «не паркуетесь»? Это частная собственность! Я сейчас вызову охрану поселка! — взвизгнул мой сын.
Игнат медленно открыл папку и достал тот самый документ с печатью, который мы подписали утром. Он развернул его перед лицом Трофима, как щит…
