Тихое решение: женщина не стала спорить с родней, а просто сделала как правильно

— Охрану вызывать не нужно. Документы у нас в порядке. — Игнат сделал шаг вперед, вынуждая Трофима отступить. — Со вчерашнего дня этот дом больше не принадлежит вашей матери. Она пожертвовала его фонду помощи бывшим заключенным.

По толпе гостей пробежал вздох. Кто-то уронил бокал. Звон стекла прозвучал как выстрел.

— Что? — Трофим застыл, глядя на бумагу бессмысленным взглядом. — Мама… пожертвовала? Кому?

— Нам. — Игнат кивнул на своих парней, которые уже деловито замеряли рулеткой ширину ворот, чтобы пронести двухъярусные кровати. — Мы здесь живем теперь, Трофим. Согласно уставу фонда, здесь будет общежитие. Парни, заноси! — скомандовал он, махнув рукой. — Начинаем с гостиной. Там места много, коек 20 встанет. А «Бентли» с проезда лучше уберите. Мешает разгрузке цемента.

Слова Игната повисли в ледяном воздухе, тяжелые и неотвратимые, как бетонная плита, сорвавшаяся с крана. На секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно только тяжелое дыхание 12 крепких мужчин и далекий лай собаки.

А потом эту тишину разорвал визг.

— Вон отсюда!

Лукерья слетела с крыльца, путаясь в подоле своего вишневого платья. Ее лицо перекосилось, маска светской дамы треснула, обнажив оскал рыночной торговки.

— Убирайтесь! Это частная территория! Я вызову полицию! Я вас всех засужу! — Она подлетела к Игнату, замахиваясь на него рукой с длинными хищными ногтями, но он даже не шелохнулся. Он стоял, широко расставив ноги, спокойный, как скала, о которую разбиваются грязные волны.

— Вызывать полицию — ваше право, гражданка, — пророкотал он, не повышая голоса. — Только у них к вам, боюсь, возникнет больше вопросов, чем к нам. У нас документы на собственность. А у вас?

Игнат медленно, с нарочитой аккуратностью, достал из кармана куртки тот самый конверт, который курьер привез днем. Тот самый конверт, который Трофим небрежно бросил на тумбочку.

— Трофим, — Игнат протянул конверт моему сыну. — Это уведомление о выселении. Ты сам за него расписался сегодня в четырнадцать часов тридцать минут. Твоя подпись?

Трофим, белый как полотно, дрожащими руками взял конверт. Он смотрел на него так, будто держал ядовитую змею.

— Я… Я думал, это доставка, — пролепетал он.

— Думать надо было раньше, — отрезал Игнат. — Согласно закону, у вас есть двадцать четыре часа на то, чтобы освободить помещение от личных вещей. Все, что останется после этого срока, переходит в собственность фонда и будет использовано для нужд общежития. Время пошло.

Игнат демонстративно посмотрел на свои наручные часы, а затем кивнул своим парням.

— Работаем, мужики. Начинаем демонтаж барной стойки, там встанут двухъярусные кровати. Картины со стен снять, сложить аккуратно на газоне.

Бритоголовые парни двинулись к дому единым фронтом. Гости, видя эту неумолимую силу, в панике шарахнулись в стороны, прижимая к груди сумочки и бокалы. Кто-то побежал к своим машинам, кто-то просто застыл в ступоре.

Я поняла: пора. Я открыла дверь машины и шагнула на гравий. Мороз сразу же обжег лицо, но этот холод был мне приятен. Он отрезвлял. Я поправила воротник черного пальто и медленно пошла к воротам. Я не пересекла черту. Я остановилась ровно у почтового ящика, на границе участка. Теперь это была чужая земля. Земля фонда. Я уважала границы — и на чертежах, и в жизни.

Трофим увидел меня первым. В свете прожекторов, бьющих из окон дома, я, должно быть, выглядела как призрак. Его глаза расширились. Он отшвырнул конверт и бросился ко мне. Он бежал неуклюже, спотыкаясь в своей расстегнутой рубашке, и я с горечью отметила, что он бежит не как сын к матери, а как перепуганный ребенок к тому, кто всегда решал его проблемы. Но в его глазах не было раскаяния. Там был ужас потери.

— Мама! — закричал он, подбегая к забору. Он вцепился в холодные прутья решетки, отделявшие нас друг от друга. — Мама, ты с ума сошла? Ты видишь, что они делают? Останови их!

Я смотрела на него спокойно, ощущая странную отстраненность. Где-то внутри, в самой глубине, сердце матери кровоточило, но мой разум архитектора уже залил этот фундамент бетоном.

— Я не могу их остановить, Трофим, — тихо сказала я. — Это больше не мой дом.

— Ты не могла этого сделать! — Его голос сорвался на визг. — Это же 12 миллионов! 12 миллионов, мама! Ты потратила на него все свои сбережения! Ты не могла просто взять и подарить его каким-то зэкам! Это мое наследство!

Деньги. Снова деньги. Не «это наш дом», не «здесь вырос твой внук». 12 миллионов. Он видел не стены, хранящие тепло, а цифры на банковском счете.

— Это был дом, Трофим, — ответила я, и мой голос прозвучал тверже стали. — Я строила его как крепость для семьи. Но семьи там больше нет. А раз нет семьи, то зачем нужны стены? Теперь это просто актив. Налоговый вычет.

Я сделала паузу, глядя, как за спиной Трофима рабочие выносят из гостиной огромную безвкусную картину в золотой раме — портрет Лукерьи в образе императрицы, который она повесила на самое видное место…