Тихое решение: женщина не стала спорить с родней, а просто сделала как правильно

Анфиса не бросилась утешать мать. Она перешагнула через грязь, в которой на коленях стояла Лукерья, и, подхватив на руки плачущего Ванечку, кинулась к решетке забора, где стояла я. В ее глазах не было мольбы — только отчаяние хищника, у которого отбирают добычу. Она выставила ребенка перед собой, как живой щит. Ванечка, напуганный криками, холодом и странными дядями в комбинезонах, рыдал, размазывая слезы по пухлым щекам.

— Ты довольна?! — закричала Анфиса, и ее голос, обычно елейный, сейчас резал слух, как скрежет металла по стеклу. — Посмотри на него! Это твой внук! Ты выкидываешь его на мороз! Ты делаешь его бомжом из-за своих амбиций! Какая бабушка так поступит? Ты чудовище, Пелагея! Ты просто старое, бессердечное чудовище!

Трофим стоял рядом, опустив голову. Он не мешал жене. Он ждал, что этот последний аргумент — слеза ребенка — пробьет мою броню. Они привыкли, что Ванечка — это козырной туз, который бьет любую карту.

Гости, которые уже начали пятиться к машинам, замерли. Драма получила новый виток. Все ждали моей реакции. Ждали, что бабушка сломается, заплачет, откроет ворота и скажет: «Ну ладно, живите, только не плачьте».

Я смотрела на внука. Сердце сжалось — больно, остро. Он ни в чем не виноват. Но я знала: если я уступлю сейчас, я не спасу его. Я лишь продлю агонию и позволю ему расти в этой лжи, впитывая яд Лукерьи и слабость Трофима. Хирургия бывает кровавой, но она спасает жизнь.

Я медленно расстегнула верхнюю пуговицу пальто и достала из внутреннего кармана еще один документ. Тонкую белую папку.

— Прекрати истерику, Анфиса, — сказала я тихо, но так, что она замолчала. — Я не выкидываю внука на улицу. Я выкидываю паразитов. А о внуке я позаботилась.

Я просунула папку сквозь прутья решетки. Анфиса, все еще прижимая к себе ребенка одной рукой, схватила ее другой.

— Что это?

— Это договор Траста, — пояснила я, глядя ей прямо в глаза. — Образовательный и жилищный фонд имени Ивана Трофимовича.

Трофим поднял голову. Надежда мелькнула в его потухшем взгляде.

— Там оплачено все, — продолжила я, чеканя слова. — Частная школа для Вани на 10 лет вперед. Медицинская страховка. И аренда трехкомнатной квартиры в спальном районе. Не хоромы, не умный дом на скале, но теплая, чистая квартира с ремонтом. Мебель есть. Заезжать можно хоть сегодня ночью. Ключи у нотариуса, он ждет вашего звонка.

Анфиса судорожно листала страницы. Ее лицо менялось. Она видела цифры. Она видела спасение. Она видела, что я не оставила их умирать под забором.

— Но есть одно условие, — добавила я, повысив голос, чтобы слышала та, что все еще стояла на коленях в центре двора. — Пункт 7. Я называю его «Паразитарной оговоркой».

Анфиса замерла, глядя в текст.

— Что за условие? — хрипло спросил Трофим.

— Финансирование прекращается немедленно и безвозвратно, — отчеканила я, — если гражданка Воронова Лукерья Степановна проведет в этой квартире хотя бы одну ночь. Или если она будет проживать с вами под одной крышей по любому другому адресу, который оплачивается из средств фонда.

Повисла тишина. Более страшная, чем крики до этого. Это был выбор. Жестокий, прагматичный выбор. Крыша над головой, образование для сына и спокойная жизнь — или верность проигравшейся в пух и прах матери, которая лгала им полгода и привела их к краю пропасти.

Лукерья медленно поднялась с колен. Ее вишневое платье было безнадежно испорчено грязью. Она посмотрела на дочь. В ее взгляде была уверенность. Она вырастила Анфису по своему образу и подобию. Они были командой…