Тишина за столом: фраза невестки заставила свекровь пожалеть о своих словах про развод

— Ты понимаешь, Кир, это не просто какая-то схема, это будущее! — вещал Роман, размахивая руками. — Мы будем в самом начале, у истоков. Через год мы не то что ипотеку закроем, мы эту квартиру выкупим, маме новую машину подарим!

Кира молча сложила последнюю наволочку. Она устала. Устала от работы, где на ней висел сложный проект с горящими сроками, устала от вечной нехватки денег, от этой квартиры, от необходимости улыбаться свекрови, от бесконечных бесплодных мечтаний мужа. И в тот момент что-то в ней оборвалось.

— Рома, — сказала она тихо, но так, что он сразу замолчал и посмотрел на неё. В её голосе прозвучал новый, незнакомый ему металл. — А работать ты не пробовал? Просто работать. С восьми до пяти. За зарплату. Как все нормальные люди.

Он замер. Улыбка медленно сползла с его лица.

— Что ты сказала?

— Я сказала, — повторила Кира, чувствуя, как внутри неё поднимается злая, горькая волна, — что я устала слушать про твои гениальные проекты, я устала вкладывать в них свои деньги, которые потом исчезают без следа, я устала от того, что в этой семье работаю только я одна.

Это было не совсем справедливо. Роман периодически где-то подрабатывал: то таксовал по ночам, то помогал кому-то с переездом, то писал какие-то тексты для сайтов. Но эти заработки были случайными, небольшими, и большая их часть тут же уходила на оплату его мелких долгов или на поддержание имиджа. Хороший парфюм, модные кеды. Основная финансовая нагрузка — продукты, коммунальные платежи, ипотека, бесконечный ремонт — лежала на ней.

— Я… я не сижу сложа руки, — растерянно пробормотал он. — Я ищу возможности, я мыслю масштабно, а ты… ты приземляешь, всегда приземляешь.

— Масштабно? — Кира криво усмехнулась. Накопившаяся за годы обида прорвалась наружу. — Последний твой масштабный проект стоил нам ста тысяч. Моих ста тысяч, которые мы должны были отложить на кухню. Где они, Рома? В каком будущем они растворились? Твоя мать потом полгода смотрела на меня так, будто я у неё последний кусок хлеба отняла, хотя деньги были мои!

Он побледнел. Его красивое, обычно такое живое и обаятельное лицо стало злым и чужим.

— Не смей трогать мою мать! Она единственная, кто в меня верит, в отличие от тебя!

— Ах, верит? — взорвалась Кира. — Она дает тебе деньги, зная, что ты их просадишь, только чтобы держать тебя на коротком поводке! Чтобы ты всегда был ей должен, всегда был её маленьким мальчиком. А я, значит, не верю? Я, которая тащу на себе всё, пока ты витаешь в облаках?!

Она выпалила это и сама испугалась своих слов. Воздух в комнате стал плотным, звенящим. Роман смотрел на неё с выражением глубочайшей обиды, как на предателя. Он ничего не ответил, просто взял с кресла куртку и молча вышел из комнаты. А через минуту хлопнула входная дверь. Он вернулся под утро, тихий, отчужденный, не лег в их постель, устроился на диване в гостиной.

И начались дни молчаливого наказания. Он не разговаривал с ней, отвечал односложно, смотрел мимо. Людмила Аркадьевна, разумеется, тут же всё почувствовала и встала на сторону сына. За ужином она с подчеркнутой нежностью накладывала ему лучшие куски, расспрашивала о его делах, демонстративно игнорируя Киру. Атмосфера в доме стала невыносимой, удушающей, и Кира не выдержала. Чувство вины, взращенное годами тренировок, затопило её. Она была не права. Слишком резко, слишком зло. Она ведь жена, она должна поддерживать, вдохновлять, а не пилить. Она сама своими руками разрушила хрупкий мир.

И вот тогда ей в голову пришла спасительная, как ей казалось, идея — устроить для свекрови идеальный юбилей. Показать им обоим, и Роману, и его матери, какая она на самом деле — заботливая, любящая, преданная, хорошая жена, хорошая невестка. Она первая подошла к Роману, извинилась. Он принял её извинения со снисходительной грустью, как монарх принимает покаяние провинившегося подданного. Да, она была не права, да, она его очень обидела, но он готов её простить ради их будущего. И Кира с удвоенной энергией бросилась в подготовку праздника, вкладывая в него всю свою нерастраченную нежность, все свое отчаянное желание быть принятой, быть своей.

— Кира, ты там уснула, что ли? — голос Людмилы Аркадьевны, резкий и нетерпеливый, вырвал её из воспоминаний. — Мясо для салата остынет.

— Иду, иду, — спохватилась Кира.

Она вернулась к столу. На разделочной доске лежала отварная говяжья вырезка, которую нужно было нарезать мелкими кубиками для «Столичного». Людмила Аркадьевна признавала только этот салат, презрительно называя оливье «мещанской выдумкой с вареной колбасой». Свекровь вошла в кухню, теперь уже не таясь, а с видом хозяйки, проверяющей владения. Она была одета в свое лучшее платье — темно-синее, строгого покроя, которое очень шло к её седым, аккуратно уложенным волосам и голубым холодным глазам. На шее — нитка не крупного, но явно настоящего жемчуга. Она выглядела моложе своих шестидесяти лет: подтянутая, энергичная, с прямой спиной бывшей спортсменки-гимнастки.

— Я посмотрела, что ты накупила, — начала она без предисловий, заглядывая в холодильник. — Форель? Кира, я же говорила тебе, можно было обойтись курицей. Зачем эти лишние траты? Мы же не миллионеры.

— Так ведь юбилей, Людмила Аркадьевна, — мягко возразила Кира, продолжая работать ножом. Кубики получались один к одному, она старалась. — Хотелось вас порадовать.

— Радость не в форели, а в разумном подходе, — отрезала свекровь. Она достала из холодильника упаковку сыра. — Этот сыр зачем такой дорогой? Есть же «Краковский», в два раза дешевле. В салате все равно никто не разберет.

— Он по акции был, — соврала Кира.

Людмила Аркадьевна бросила на неё быстрый, недоверчивый взгляд.

— Все эти ваши акции — сплошной обман для таких, как ты, кто денег не считает. А у нас сейчас, между прочим, каждая копейка на счету. Ремонт сам себя не сделает. Роман и так из кожи вон лезет, крутится, а ты транжиришь.

Она говорила это своим обычным назидательным тоном, как учительница нерадивой ученице. Кира молчала, сжимая в руке нож. Она знала, что спорить бесполезно. Любой её довод будет истолкован как расточительность, легкомыслие, неуважение к семейному бюджету.

При этом семейный бюджет был странным предметом. Все крупные расходы — ипотека, коммуналка, большая часть продуктов — оплачивались с Кириной зарплатной карты. У Романа официального дохода почти не было, а пенсия Людмилы Аркадьевны была, по её словам, «слезы, а не пенсия». Тем не менее, именно свекровь была главной по финансам. Она решала, на что можно тратить деньги, а на что — нет. Она могла неделями выговаривать Кире за купленную без её ведома банку дорогого кофе, но при этом легко отдать Роману крупную сумму на очередной бизнес, после чего в доме на месяц вводился режим жесточайшей экономии.

— Ладно, режь, — сменила гнев на милость Людмила Аркадьевна, заметив, видимо, что Кира вот-вот взорвется. — Только мельче, не как для дровосеков. Гости придут приличные, моей коллеге из института неудобно будет.

Она вынула из ящика свой старый потертый кожаный кошелек и демонстративно начала пересчитывать в нём наличные. Крупные купюры аккуратно отделяла от мелких, разглаживала.

— Вот, Роме сегодня на бензин дала, на материалы для ремонта отложила, и что осталось? Пшик. До пенсии ещё жить и жить. Хорошо хоть запасы с дачи есть — картошка своя, соленья. А то бы с твоим подходом мы бы давно по миру пошли.

Кира закусила губу. Её зарплата, около 120 тысяч в месяц, которую она получала, работая руководителем проектов в IT-компании, в этой системе ценностей как будто не существовала. Она была чем-то вроде природного ресурса, который просто есть и который можно без зазрения совести использовать. А вот наличные в кошельке Людмилы Аркадьевны, её пенсия и какие-то загадочные сбережения — это были настоящие, трудовые деньги, требующие учета и благоговения.

— Я всё понимаю, Людмила Аркадьевна, — выдавила Кира, изо всех сил сохраняя миролюбивый тон. — Я просто хотела, чтобы праздник был красивым.

— Красота в скромности, — поучительно заключила свекровь, щелкнув замком кошелька. — В советское время мы накрывали такие столы — закачаешься! И без всяких ваших заморских форелей… И люди были душевнее.

Она вышла, оставив Киру наедине с нарезанной говядиной и этим вечным, неистребимым призраком советского времени, когда всё было лучше, правильнее и душевнее. Кира с силой воткнула нож в разделочную доску. Руки дрожали. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Сегодня нельзя срываться. Сегодня день мира и всеобщей любви. Она сама это придумала. Теперь нужно доиграть роль до конца.

Поздно вечером, когда все приготовления были закончены, а квартира погрузилась в тишину, Кира долго не могла уснуть. Роман спал рядом, отвернувшись к стене. После их примирения он снова перебрался в супружескую постель, но между ними все равно оставалась какая-то холодная пустота. Он засыпал мгновенно, а она часами лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам дома.

Скрипнула дверь в коридоре. Потом ещё раз. Шаги — тихие, крадущиеся. Кира напряглась. Это была Людмила Аркадьевна. Куда она могла пойти в третьем часу ночи? Движимая неясной тревогой, Кира осторожно выскользнула из-под одеяла. На цыпочках, стараясь не наступать на самые скрипучие половицы, она прокралась в коридор. Дверь в кухню была приоткрыта, из щели пробивалась узкая полоска света. Не от лампы, а от чего-то более тусклого, от маленького ночника, который они вставляли в розетку у пола, чтобы ночью не споткнуться…