Тишина за столом: фраза невестки заставила свекровь пожалеть о своих словах про развод

К обеду, когда основные блюда были готовы и ждали своего часа в холодильнике, а в духовке томилась утка, Людмила Аркадьевна настояла на том, чтобы нормально поесть, а не кусочничать. Они втроем сели за кухонный стол. Свекровь налила всем по тарелке вчерашнего борща. Роман был в прекрасном настроении, он шутил, рассказывал какие-то смешные истории из своей юности, и даже Людмила Аркадьевна нет-нет да и улыбалась в ответ. Кира тоже пыталась улыбаться, чувствуя себя частью этой идиллии, которую она, как ей казалось, купила сегодня утром за 200 тысяч.

— А он мне говорит: «Роман Аркадьевич, так вы же гений!» А я ему: «Знаю, но вы об этом никому!» — закончил Роман очередной анекдот и засмеялся.

Людмила Аркадьевна с нежностью посмотрела на сына.

— Весь в отца. Тоже был с юмором и с размахом мыслил. Не то что нынешние. Всё только о деньгах да о тряпках. — Кира напряглась, почувствовав, куда дует ветер. — А помнишь, Ромочка, Ингу? — как бы невзначай спросила свекровь, размешивая сметану в борще. — Девочка твоя, до Киры которая была.

Роман чуть заметно поморщился.

— Мам, ну к чему это сейчас?

— Да нет, я просто вспомнила. Какая ведь умница была. Скромная, нетребовательная, экономная какая. Помню, ты ей подарил на день рождения колечко серебряное, простое такое. Так она от счастья чуть не расплакалась. Говорила: «Зачем ты потратился, Ромочка? Лучше бы себе что-нибудь купил». Всё о тебе думала. Не то что некоторые, которым только итальянскую плитку подавай да заграничные курорты.

Она не смотрела на Киру. Она смотрела на сына, но каждое её слово было отравленной стрелой, летящей точно в цель. Кира застыла с ложкой на полпути ко рту. В ушах зазвенело. Она медленно опустила ложку в тарелку. Борщ показался вдруг безвкусным, как вода. Она посмотрела на Романа, умоляя его глазами вмешаться, защитить, сказать хоть слово. Он сидел, уставившись в свою тарелку, и с преувеличенным интересом разглядывал плавающую в ней капусту. Сделал вид, что не заметил, что не расслышал. Его лицо было непроницаемо.

В этот момент Кира с ужасающей ясностью поняла, что она одна. В этой комнате, за этим столом, в этой семье. Она была одна против них двоих. Они были единым целым, монолитом, а она — посторонним, инородным телом, которое они терпели лишь до тех пор, пока оно было полезно. Её утренний перевод денег ничего не изменил. Он не купил ей ни мира, ни любви, ни места в семье. Он лишь подтвердил её статус полезного идиота.

— Да, была такая, — наконец выдавил Роман, не поднимая глаз. — Проехали.

— Проехали? — Это было всё. Это был её приговор. Кира молча встала из-за стола.

— Я, пожалуй, пойду прилягу на полчасика, — сказала она глухим, чужим голосом. — Что-то голова разболелась. Перед приходом гостей нужно отдохнуть.

— Конечно, конечно. Иди, дочка! — фальшиво-заботливо пропела Людмила Аркадьевна, торжествуя. Она победила.

Кира дошла до их спальни как во сне. Закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Ни слёз, ни истерики не было. Была только оглушающая, холодная пустота внутри, как будто из нее выкачали весь воздух. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Инга. Экономная, нетребовательная Инга. Кира её смутно помнила. Блеклая девушка с вечно виноватой улыбкой, которую Роман бросил, потому что она была слишком скучной и без амбиций. Теперь же её призрак призвали из небытия, чтобы уколоть Киру побольнее, чтобы напомнить, что она, мол, не такая. Она требовательная, она расточительная, она прямо плохая. И муж, её любимый муж, с этим молчаливо согласился.

Часы тикали на стене, отсчитывая минуты до начала праздника. Гости должны были прийти к шести, оставалось чуть больше двух часов. Кира заставила себя встать. Нельзя раскисать. Она сама заварила эту кашу с юбилеем, ей и расхлебывать. Она должна держать лицо. Она подошла к зеркалу. Из него на неё смотрела бледная женщина с темными кругами под глазами и застывшим, несчастным выражением лица. Так нельзя. Нужно привести себя в порядок.

Она умылась холодной водой, нанесла макияж чуть ярче обычного, чтобы скрыть бледность, надела нарядное, но скромное темно-зеленое платье, которое ей очень шло. Посмотрела на себя снова. Уже лучше. Просто уставшая хозяйка дома перед большим приемом. Никто ничего не заподозрит.

Она вышла в гостиную. Там было пусто. Из кухни доносились голоса Романа и его матери. Они о чем-то тихо и весело переговаривались. Кира почувствовала себя призраком в этом доме. Она оглядела комнату. Всё было готово. Стол накрыт белоснежной скатертью, посуда расставлена, на диван небрежно брошен новый плед, который она купила на прошлой неделе. На кресле висел пиджак Романа, тот самый, в котором он ходил сегодня на встречу с прорабом. Он всегда бросал вещи где попало, а она за ним убирала. Это было привычным ритуалом, частью их семейной жизни.

Она механически взяла пиджак, чтобы повесить его в шкаф. Он был из хорошей, дорогой ткани, тяжелой. Она встряхнула его, чтобы расправить, и из внутреннего кармана что-то выпало и бесшумно опустилось на ковер. Маленький белый прямоугольник. Чек. Кира нагнулась и подняла его. Сердце заколотилось с такой силой, что стало больно дышать. Она развернула сложенный вчетверо листок. Типографские буквы, строгий шрифт. Название ювелирного магазина, одного из самых дорогих в городе. Дата — сегодняшняя. Время — около полудня.

А дальше? Дальше шло то, что заставило мир вокруг неё поблекнуть и сузиться до этого маленького клочка бумаги.

«Браслет Жен. Золото 585. Плетение — Nonna. Арт — 745 3B. Вес — 12,07 гр. Сумма — 198 500. Скидка по карте клиента — 0,00. Итого к оплате — 198 500. Оплачено картой *8521 — 198 500».

Кира знала номер карты Романа. Две последние цифры совпадали, но дело было даже не в этом. Дело было в сумме. Почти один в один та сумма, которую она перевела ему утром. На плитку. На дубовый паркет. На их общее счастливое будущее.

Она стояла посреди комнаты, сжимая в руке этот чек, и чувствовала, как ледяной холод поднимается от ног к самому сердцу. Чувство вины, которое мучило её столько дней, испарилось в одно мгновение. Оно просто сгорело, оставив после себя лишь горстку чистого белого пепла. На его месте рождалось нечто иное. Ни ярость, ни обида, ни желание плакать. Это было холодное, кристаллическое, как льдинка, осознание.

Её не просто обманули. Её использовали. Цинично, расчетливо и унизительно. Он не просто взял у неё деньги на подарок другой женщине. Он разыграл целый спектакль. Выдумал про прораба, плитку, скидку. Разыграл раскаяние после ссоры. Надавил на её чувство вины. Заставил её почувствовать себя обязанной. И всё это ради того, чтобы купить дорогой браслет. Кому? Ответ был очевиден. Уж точно не ей. Никакого повода не было. Да и не дарил он ей таких дорогих подарков никогда. Значит, есть другая. Та, которой не жалко отдать 200 тысяч, выманенных у жены под предлогом ремонта. Возможно, какая-нибудь новая Инга. Только не скромная и экономная, а наоборот — яркая, требовательная, дорогая. Та, ради которой он готов был пойти на такой подлый обман.

И его мать. Она наверняка всё знала. Её утренняя тирада про расточительность и полуденный выпад про экономную Ингу — это не было случайностью. Это была артподготовка. Они действовали заодно. Они вдвоем планомерно выкачивали из неё деньги, одновременно внушая ей чувство вины за её же требовательность, чтобы она была сговорчивее.

Кира медленно, очень медленно сложила чек и сунула его в карман своего платья. Пиджак она аккуратно повесила на плечики и убрала в шкаф. Её движения были точными и спокойными, как у хирурга. Внутри неё наступила абсолютная, звенящая тишина. Все иллюзии, все надежды, все мечты о семье, которые она так бережно лелеяла пять лет, рассыпались в прах. Она увидела себя со стороны. 32-летняя дура, которая работает на износ, чтобы оплачивать ипотеку и содержать мужа-альфонса и его мать-манипуляторшу, и при этом постоянно чувствует себя виноватой. Дура, которая натирает до блеска старый мельхиоровый поднос для праздника в честь женщины, которая её презирает.

Она прошла на кухню. Роман и Людмила Аркадьевна всё так же о чем-то шептались у окна и, увидев её, тут же замолчали.

— Всё в порядке? — спросил Роман с той же фальшивой заботой в голосе.

— Да. — Кира улыбнулась. Улыбка получилась на удивление естественной. — Голова прошла. — Помощь нужна?

— Нет-нет, мы тут сами, — поспешно сказала Людмила Аркадьевна. — Ты лучше иди к столу, посмотри, всё ли на месте: салфетки, приборы.

Они хотели, чтобы она ушла, чтобы не мешала им строить их планы. Кира кивнула и вышла. Она прошла мимо накрытого стола в гостиной, не взглянув на него. Она дошла до буфета, где в глубине полки стоял он — тот самый серебряный поднос, начищенный до ослепительного блеска. Она взяла его в руки. Он был тяжелым, холодным. В его идеальной зеркальной поверхности отразилось её лицо — спокойное, сосредоточенное, с новой, жесткой складкой у губ. Подарок на свадьбу, символ её надежд на счастливую семейную жизнь. Какая ирония! Она смотрела на свое искаженное отражение и понимала, что праздник сегодня действительно состоится, и даже будет сюрприз. Только сценарий этого сюрприза только что был кардинально переписан, и автором нового сценария будет она.

В прихожей раздался первый звонок в дверь. Гости начали собираться.

— Кира, иди открывай! — крикнул из кухни Роман.

— Иду, — спокойно ответила она, ставя поднос на стол.

Представление должно было начаться, и она была готова сыграть свою последнюю роль в этом театре абсурда. Роль послушной, любящей невестки. До поры до времени.

Гости прибывали. Звонок в дверь раздавался теперь каждые 5-7 минут, и Кира, словно заведенный механизм, шла открывать, улыбалась, принимала цветы и коробки конфет, провожала в гостиную. Квартира, еще час назад казавшаяся просторной, быстро наполнялась людьми, звуками, запахами. Пахло чужими духами, дорогим коньяком, которым кто-то из мужчин уже успел плеснуть в рюмку, и всё тем же густым ароматом еды, теперь уже немного уставшим, потерявшим свою первоначальную праздничность.

Людмила Аркадьевна, преображенная, сияющая, порхала по комнате, принимая поздравления. Она была в своей стихии. Её коллеги из педагогического института — солидные дамы в строгих костюмах и с высокими прическами, старые подруги, похожие на неё как сестры, с такой же прямой спиной и оценивающим взглядом, дальние родственники, которых Кира видела второй раз в жизни. Все они обращались к имениннице с подобострастным уважением, говорили заранее заготовленные комплименты, восхищались её неувядающей молодостью.

Роман стоял рядом с матерью, чуть позади, исполняя роль галантного сына и хозяина дома. Он с легкостью поддерживал разговор, острил, разливал по бокалам шампанское, и его обаяние, казалось, заполняло собой всё пространство, делая его центром этой маленькой вселенной. Кира чувствовал себя на этом празднике жизни официанткой, безликой функцией. Она следила, чтобы на столе не кончались закуски, уносила грязные тарелки, отвечала на вежливые, ничего не значащие вопросы гостей.

— А вы, милочка, кем Роману приходитесь? — спросила её одна древняя старушка с дрожащими, унизанными кольцами пальцами.

— Жена, — коротко ответила Кира, и старушка понимающе хмыкнула, словно это слово объясняло её суетливую роль на этом вечере.

Она на мгновение отошла в коридор, чтобы перевести дух. Гомон голосов, смех, звон бокалов — всё это слилось в один утомительный гул. Голова снова начинала болеть, но теперь это была тупая, давящая боль, словно на виски надели железный обруч. Она прислонилась лбом к прохладной стене, оклеенной старыми выцветшими обоями в мелкий цветочек. Нужно было продержаться ещё несколько часов. Подать горячее, потом торт, чай, а потом они все наконец-то уйдут, и можно будет рухнуть в постель и перестать улыбаться…