Тишина за столом: фраза невестки заставила свекровь пожалеть о своих словах про развод

В этот момент в прихожей зазвонил телефон — не мобильный, а старый, дисковый аппарат бежевого цвета, стоявший на маленькой тумбочке, реликвия, которой пользовалась только Людмила Аркадьевна, утверждавшая, что «по обычному телефону разговор душевнее». Свекровь, извинившись перед гостями, стремительно вышла в коридор. Она была слегка разгорячена от внимания и выпитого шампанского. Увидев Киру, она бросила на неё недовольный взгляд, словно та подслушивала, и, отвернувшись, сняла трубку.

— Да, слушаю, — сказала она вполголоса, прикрывая трубку ладонью, чтобы разговор не был слышен в комнате.

Кира сделала вид, что поправляет скатерть на тумбочке, хотя поправлять было нечего. Она не собиралась уходить. Что-то в напряженной позе свекрови, в том, как она оглянулась, заставило её остаться.

— Да, я… Нет, всё в порядке, гости уже собрались, — говорила Людмила Аркадьевна тихим, срывающимся шепотом. — Ты как? Нервничаешь? Не надо. Всё будет так, как мы договорились. Он готов. Я с ним утром ещё раз говорила.

Кира замерла. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в край тумбочки.

— Нет, не сорвется, я тебя уверяю, — продолжала свекровь, и в её голосе зазвучали успокаивающие менторские нотки. — Он мужчина. Он принял решение. Ты, главное, не звони ему сейчас, не дергай. Дай всему идти своим чередом. Не волнуйся, всё пройдет гладко. Сегодня он поставит точку.

Воздух в коридоре кончился. Кира стояла не дыша и слышала только стук собственной крови в ушах. «Сегодня он поставит точку». Эта фраза, произнесенная уверенным шепотом, прогремела в её голове оглушительным взрывом, сметя последние остатки сомнений. Так вот оно что. Вот он, сюрприз, который они ей готовили. Не просто обман с деньгами, не просто любовница на стороне. Это был заговор. Хорошо срежиссированный спектакль, кульминация которого должна была состояться сегодня, здесь, на этом самом празднике. Её собирались публично унизить, выставить вон, поставить точку в её пятилетней истории брака, в её жизни в этом доме. И браслет… Браслет за 200 тысяч был, видимо, авансом, платой за участие в этом спектакле для той, другой, которая сейчас сидела где-то у телефона и нервничала.

— Всё, целую, жди звонка, — быстро закончила Людмила Аркадьевна и, не оглядываясь, повесила трубку.

Она развернулась, и её лицо снова приняло светское, гостеприимное выражение. Наткнувшись на застывшую фигуру Киры, она нахмурилась.

— Ты чего здесь стоишь? Иди посмотри, может, икру нужно на бутерброды добавить? Гости едят как не в себя.

Она прошла мимо, обдав Киру волной своих сандаловых духов, и вернулась в комнату, к гостям, к своему триумфу. Кира осталась одна в тишине коридора. Железный обруч на её висках сжался до предела, но боли больше не было. На смену ей пришло странное, ледяное оцепенение, похожее на действие сильной анестезии. Она всё поняла. Не умом — ум отказывался верить в такой уровень цинизма, — а всем своим существом, каждой клеточкой.

Она поняла, почему Роман был так настойчив утром с деньгами. Это была не просто прихоть. Это был финальный аккорд — забрать у неё последнее, что у неё было, а потом выбросить как выжатый лимон. И его мать — не просто пособница, а режиссер. Это она всё спланировала, всё устроила, выбрав для унижения самый подходящий момент — свой юбилей, в кругу своих друзей и коллег, чтобы свидетелей позора было как можно больше, чтобы закрепить победу.

— Кира, ты где там застряла? — раздался из гостиной нетерпеливый голос Романа.

Она вздрогнула, возвращаясь в реальность.

— Иду, — ответила она ровным, бесцветным голосом.

Она не пошла на кухню. Она медленно, как лунатик, повернула в другую сторону и пошла к себе в спальню. Закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней, переводя дыхание. Паника не наступала. Вместо неё откуда-то из глубины поднималось нечто иное — холодное, темное и тяжелое, как ртуть. Это была ярость. Но не та горячая, истеричная ярость, которая заставляет бить посуду и кричать. Это была спокойная, сосредоточенная ярость человека, которого загнали в угол и которому больше нечего терять. Он поставит точку. Отлично. Значит, и она должна поставить свою. Но не точку, а жирный, размашистый восклицательный знак.

Она подошла к письменному столу, на котором стоял её рабочий ноутбук. Подняла крышку. Экран ожил, осветив её лицо мертвенно-бледным светом. Она быстро ввела пароль и открыла браузер. Приложение онлайн-банка. Логин, пароль, смс-код — всё на автомате. Её пальцы порхали над клавиатурой с той же точностью, с какой утром нарезали овощи для салата.

Она открыла историю операций. Выставила фильтр: «За последние пять лет». На экране появился длинный, нескончаемый список. Переводы, переводы, переводы. На карту Романа Викторовича К. На карту Людмилы Аркадьевны К. Она пробегала глазами по комментариям, которые сама же и писала, наивная дура, веря, что это их общие инвестиции. «На ремонт», «материалы», «аванс рабочим», «на кухню», «на сантехнику». Суммы были разные. 30 тысяч, 50, 100, 70. Мелкие ручейки и полноводные реки, которые годами утекали из её жизни в их бездонный карман. И сегодняшний, самый унизительный перевод — «на ремонт», 200 тысяч.

Она нажала кнопку «Скачать выписку в PDF». Выбрала период: с июля 2019 по сегодняшний день. Система задумалась на несколько секунд, а потом на экране появилось уведомление: «Файл успешно сохранен».

Этого было мало. Бумаги. У неё должны быть бумаги. Она опустилась на колени перед кроватью и выдвинула нижний ящик комода. Там, под стопкой старого постельного белья, лежала она. Толстая картонная папка-скоросшиватель с надписью «Квартира ремонт». Её личный архив, её надежда, её глупость. Она достала её. Папка была тяжелой. Она села прямо на пол, скрестив ноги, и открыла её. Внутри, в отдельных файлах, были аккуратно разложены они — чеки. Десятки, сотни чеков.

Леруа Мерлен: мешки со штукатуркой, краска, грунтовка, провода. ОБИ: унитаз, смесители, розетки. М.Видео: стиральная машина, которую они покупали в их новую квартиру, но почему-то установили здесь, потому что у Людмилы Аркадьевны сломалась старая. Шатура: мебель, счет на оплату встроенного шкафа в прихожую. Она покупала всё это сама, со своей карты, когда у Романа временно не было денег, а Людмила Аркадьевна вздыхала, что с её пенсией такое не потянуть. Она всё хранила. Не потому, что не доверяла, а наоборот — из своей дурацкой привычки к порядку, из веры в то, что это их общее дело, их семейная стройка века, и она, как прораб, должна вести учет.

Она достала телефон, открыла камеру и начала методично, один за другим, фотографировать каждый чек, каждый договор, каждый гарантийный талон. Щелчок затвора в тишине комнаты звучал как удар молотка. Она не торопилась. Раскладывала мятые чеки на полу, разглаживала их ладонью, ловила фокус, чтобы каждая буква, каждая цифра была видна четко. Вспышка на мгновение выхватывала из полумрака её лицо — сосредоточенное, отстраненное, как у криминалиста, работающего на месте преступления. Это и было место преступления — преступления против её доверия, её любви, её жизни.

Когда последний чек был сфотографирован, она отложила телефон. Теперь нужно было свести дебет с кредитом. Она открыла на ноутбуке калькулятор и начала считать. Строчка за строчкой она вбивала суммы из банковской выписки, прибавляя к ним суммы из самых крупных чеков, которые она оплачивала наличными, снимая деньги со своего счета. Цифры на маленьком экране калькулятора росли с ужасающей скоростью: сто тысяч, пятьсот, миллион, полтора. Она считала механически, отключив эмоции, как будто это был чужой финансовый отчет.

На мгновение она остановилась, когда сумма перевалила за два миллиона. Вспомнила, как копила эти деньги, как отказывала себе в отпуске, в новой одежде, в походах в кафе с подругами. Как работала по выходным, брала дополнительные проекты. Всё ради их общего гнезда. «Мы должны потерпеть, Кирюш», — говорил ей Роман, обнимая её. «Зато потом заживем как короли».

Она нажала «равно». На экране застыла финальная цифра: 2 874 550. Почти три миллиона. Кира долго смотрела на это число. Оно гипнотизировало. Это была не просто сумма денег, это была цена. Цена её пятилетнего брака, цена её надежд, цена её глупости, выраженная в деньгах. И в этот момент она почувствовала не горечь, не отчаяние — она почувствовала странное, извращенное облегчение. Словно врач наконец-то поставил ей точный, хоть и смертельный диагноз, и вся неопределенность, все мучительные догадки остались позади. Она знала, чем больна, и знала, что лекарства от этой болезни нет. Есть только ампутация.

Она встала с пола, собрала все чеки обратно в папку и засунула её на место, вглубь ящика. Сохраненную выписку и все фотографии она заархивировала, отправила себе на личную почту с темой «Для адвоката», а потом ещё и в облачное хранилище. Удалила файлы с ноутбука, почистила корзину, с телефона тоже всё стерла, проверив папку «Недавно удаленные». Никаких следов. Её оружие было готово, заряжено и надежно спрятано. Теперь оставалось дождаться подходящего момента для выстрела.

Она подошла к зеркалу над комодом, поправила выбившуюся прядь волос, подкрасила губы. Женщина, смотревшая на нее из зеркала, казалась ей незнакомой. Внешне — всё та же Кира. В том же темно-зеленом платье. Но взгляд… Взгляд был другим. В нём больше не было ни мольбы, ни надежды, ни вины. В нём был холодный, спокойный блеск отполированной стали. Взгляд человека, который принял решение и больше не сомневается.

Из-за двери доносился всё тот же веселый гул праздника. Кто-то громко смеялся, звенела посуда, играла тихая музыка. Её муж и свекровь были там, в центре этого праздника, предвкушая свой триумф. Они, должно быть, уже недоумевали, куда она пропала. Они ждали её появления — бледной, растерянной, готовой принять свою участь. Кира глубоко вдохнула, выдохнула и открыла дверь.

Она вошла в гостиную с легкой, спокойной улыбкой на лице. Шум на мгновение стих, несколько пар глаз обратились к ней.

— О, вот и наша хозяюшка! — громко сказал Роман, заметив её. В его голосе смешались облегчение и едва скрытое нетерпение. — А мы тебя уже потеряли. Где пропадала?

— Проверяла форель. — просто ответила Кира, подходя к столу. — Уже почти готова. Скоро буду подавать…