Трое против одного старика: роковая ошибка наглецов, ворвавшихся не в тот дом

Июльское солнце нещадно палило, буквально выжигая глаза своим ярким светом, когда Григорий заметил незваных гостей сквозь пыльное стекло веранды. Их было трое, и они уверенно мялись у самой калитки его дома. На обочине дороги, подняв колесами облако пыли, замерла черная «девятка» с черниговскими номерами, а её перегретый двигатель всё еще издавал характерное металлическое тиканье, остывая на жаре. Прибывшие мужчины выглядели лет на тридцать, не старше, одетые в типичные спортивные штаны и легкие майки, открывавшие руки, густо покрытые тюремными татуировками.

Один из визитеров, обладатель широких плеч и тяжелого, мясистого лица, первым шагнул к крыльцу, всем своим видом демонстрируя лидерство. Двое других обменялись быстрыми взглядами и, не мешкая, двинулись следом за своим вожаком. Григорий моментально вычислил их сущность не столько по лицам, сколько по характерным ухваткам, которые приобретаются только в местах лишения свободы. В их движениях сквозила та самая специфическая развязность плеч и непоколебимая уверенность в том, что здесь, на воле, им позволено абсолютно всё.

Широкоплечий постучал в дверь два раза — коротко, требовательно, по-хозяйски. Григорий не спешил открывать, сохраняя ледяное спокойствие. Он медленно вытер руки о свои старые домашние штаны, прошел через полутемную прохладную прихожую и остановился у самого порога. Когда засов щелкнул и дверь отворилась, визитер смерил хозяина оценивающим, пренебрежительным взглядом с головы до пят.

Перед бандитом стоял пожилой человек в поношенном спортивном костюме и старых стоптанных кроссовках, с благородной сединой в волосах. Для пришлого это был просто дед, обычный сельский пенсионер, с которого можно поживиться.

— Слышишь, отец! — голос человека по кличке Хмырь звучал нагло, с давящей уверенностью. — В нашем районе теперь новые порядки установлены. Платить будешь по-хорошему или нам придется разговаривать по-другому?

Григорий хранил молчание, внимательно и тяжело изучая непрошеных гостей. Его взгляд скользнул мимо говорливого Хмыря на двоих подельников, стоящих за его спиной. Один был низкорослым, вертлявым и юрким — наверняка носил прозвище вроде Пулька. Второй выделялся болезненной худобой и остро торчащим кадыком, за что, вероятно, и получил прозвище Кадык.

Оба подручных заметно нервничали, переступая с ноги на ногу и бегая глазами по двору, в то время как Хмырь стоял абсолютно расслабленно. Главарь держал руки в карманах, а на его губах играла неприятная, самоуверенная ухмылка.

— Ты что, не понял сказанного? — Хмырь сделал шаг вперед, грубо вторгаясь в личное пространство хозяина. — Две тысячи гривен с хаты, срок — до конца текущей недели, или жди серьезных проблем.

Григорий выдержал театральную паузу, обдумывая ситуацию, а затем спокойно, почти равнодушно кивнул.

— Заходите в дом, я чаю налью.

Хмырь издал короткий смешок, переглянулся со своими товарищами, словно говоря: «Сработало, клиент поплыл».

— Ну, зашли.

Однако, чтобы по-настоящему осознать, каким образом Григорий Лазаренко оказался в этом глухом селе и почему трое наглых уголовников так опрометчиво переступили порог его жилища, не ведая, с кем связались, необходимо вернуться к самым истокам его жизни. Григорий появился на свет в далеком 1959 году в Чернигове, и рос он без отцовского воспитания.

Его мать, Вера Степановна, всю жизнь тяжело трудилась на заводе, сутками пропадая в шумных, пыльных цехах. Домой она возвращалась поздно, изможденная, с серым от усталости лицом и руками, которые въедливо пахли машинным маслом. Улица стала для маленького Григория главным воспитателем и домом: проходные дворы, сырые подвалы, заброшенные стройки. К семи годам он уже прекрасно знал все точки, где можно было незаметно стащить пустые бутылки, чтобы сдать их за копейки.

В восемь лет мальчишка безошибочно определял, где прячутся старшие ребята, когда в район с рейдом заходит милиция. В тринадцать лет его впервые привлекли к реальному делу, поставив на «шухер». Старший брат соседа, Алексей по прозвищу Куцый, решил ограбить ларек на окраине города. Григорий дежурил на углу улицы, обязанный подать сигнал свистом при появлении патрульной машины.

Патруль он тогда проглядел, не заметил вовремя, но Алексея все равно задержали с поличным. Самого Григория отпустили, так как он был несовершеннолетним, но мать проплакала три дня подряд, умоляя сына одуматься. Именно тогда он усвоил важный, жесткий жизненный урок: если идешь на дело, делай все сам и никогда не рассчитывай на других.

В четырнадцать лет подросток устроился подрабатывать на местный рынок, таская тяжелые мешки с овощами и разгружая фуры. Он копил деньги, стараясь иметь хоть какую-то независимость. Но главным событием того времени стала встреча с Василием Монтером. Василий был не просто уличной шпаной, а настоящим авторитетным человеком в криминальной среде.

Монтер отсидел пять лет за серьезный разбой, вышел и держал под контролем несколько торговых точек на рынке. Григорий инстинктивно тянулся к нему, жадно слушал его рассказы и учился жизни. Василий повествовал о лагерных буднях, о воровских понятиях и о том, как живут правильные люди там, за колючей проволокой. Григорий впитывал каждое его слово, как губка впитывает воду.

В семнадцать лет случилась его первая настоящая, взрослая «ходка». Вместе с двумя приятелями Григорий ловко обчистил богатую квартиру на проспекте Мира, забрав золото, дорогие шубы и наличные деньги. Добычу разделили поровну, но спустя всего неделю один из товарищей смалодушничал и сдал всю компанию милиции. Арестовали всех участников группы без исключения.

Суд дал Григорию два года лишения свободы. Мать, не выдержав позора и горя, перестала приходить на свидания уже после первого года его отсидки. Его отправили в воспитательную колонию для несовершеннолетних в Прилуках, на дворе стоял 1976 год. Это была так называемая «красная» зона, где всем заправляла администрация и актив, а не заключенные.

Но и там находились те, кто старался жить по людским, воровским законам вопреки режиму. Григорий быстро нашел таких людей и примкнул к их кругу. Он вел себя крайне осторожно, не лез на рожон, работал, но старался делать это для пользы своих, а не для угоды режиму. Он всегда делился тем, что имел, не проявлял жадности, и уважение пришло к нему, пусть и не сразу, но прочно.

Через два года, по достижении совершеннолетия, его перевели во взрослую колонию общего режима. Там порядки были проще, понятнее и ближе к тому, о чем рассказывал Монтер. Григорий продолжал свое обучение, но не школьным наукам, а той суровой мудрости, что гораздо важнее в жизни арестанта. Он постигал искусство держать слово, не прогибаться под тяжелые обстоятельства и нести полную ответственность за сказанное.

На свободу он вышел в 1978 году, будучи двадцатилетним крепким парнем. Мать умерла, пока он отбывал наказание, и даже попрощаться с ней ему не довелось, так как на похороны не отпустили. Вернувшись в родной Чернигов, он устроился на стройку разнорабочим: носил кирпичи, месил бетон, а по ночам выпивал с приятелями, с тоской вспоминая зону.

Вольная жизнь неожиданно показалась ему чужой, пустой и бессмысленной. Там, за решеткой, всё было четко разложено по полкам: кто свой, кто чужой, кто прав, а кто виноват. Здесь же, на свободе, царила серость, ложь и неопределенность. В 1985 году его арестовали снова, на этот раз за серьезное разбойное нападение.

Григорий вместе с двумя подельниками дерзко ограбил ювелирный магазин в самом центре города, взяв очень крупную сумму. Деньги успешно поделили, но через месяц один из участников попался на совершенно другом деле и начал сдавать всех подряд, чтобы скостить себе срок. Григория взяли в декабре, и на этот раз суд был суров — двадцать лет строгого режима.

Удивительно, но он не чувствовал особого огорчения, так как воля больше не манила его своими призрачными перспективами. Его этапировали в ИК-7 в Житомирской области, в колонию строгого режима для рецидивистов. Григория доставили туда в январе 1986 года, в самый разгар зимы. Морозы стояли такие лютые, что перехватывало дыхание при каждом вдохе.

Конвой выгрузил партию из десяти человек прямо на плац. Григорий шел в колонне последним, внимательно оглядываясь по сторонам и оценивая новое место жительства. Вокруг были привычные наблюдательные вышки, бесконечные ряды колючей проволоки и длинные серые бараки. Первый месяц прошел в карантине, где тщательно проверяли всех вновь прибывших.

Там выясняли подноготную: кто откуда приехал, за что именно осужден и с кем водит знакомство на воле и в тюрьме. Григорий вел себя тихо, на вопросы отвечал коротко и по существу, не давая лишней информации. Он больше наблюдал и слушал, анализируя расстановку сил. Зона была «черной», контроль держали авторитеты и воры, а милиция старалась лишний раз не вмешиваться во внутренние дела зэков.

Через месяц карантина его определили в третий отряд, в огромный барак на сто человек. Ему досталась неплохая койка у окна, а соседом стал Сергей из Винницы, сидевший второй срок за грабеж. Сергей оказался нормальным, адекватным парнем, лишнего не болтал, но и угрюмым молчуном не был. Григорий быстро нашел с ним общий язык.

Сергей ввел новичка в курс местных раскладов: кто главный, кто за что отвечает, где чья территория и какие правила нельзя нарушать. Главным в зоне был Василий Крымов по прозвищу Крым, сидевший уже десять лет и имевший непререкаемый авторитет среди братвы. Крым держал общак, разрешал сложные споры и строго следил за соблюдением воровских понятий.

Григорий сумел выйти на него через три месяца безупречного поведения. Крым вызвал его к себе в каптерку, подробно расспросил о прошлом. Григорий рассказал всё честно, как на духу: две «ходки», сдал товарищ, но сам он никого никогда не предавал. Крым одобрительно кивнул и дал добро на вхождение в круг достойных.

Григорий принципиально не работал на администрацию, это было для него главным правилом чести. Начальство давило, вызывало к начальнику отряда на беседы, угрожало карцером и лишением передач. Григорий стойко держался, отсидев в ледяном карцере четыре раза только за первый год, по пять суток каждый раз. Холод, голод и бетонный пол не сломили его дух.

После четвертого раза от него наконец отстали, поняв, что этот человек скорее умрет, чем прогнется. Деньги в зоне Григорий зарабатывал своим уникальным ремеслом — починкой часов. Этому тонкому делу его научил еще в детстве Монтер на рынке. Григорий умел разобрать любой, даже самый сложный механизм, починить его и собрать обратно без лишних деталей.

В условиях закрытой зоны это умение ценилось невероятно высоко. Заключенные несли ему сломанные часы, радиоприемники, зажигалки. Он брал плату продуктами, чаем, сигаретами, но никогда не копил только для себя. Он всегда делился с товарищами, жил по совести и никогда не жадничал, отдавая последний кусок хлеба нуждающемуся.

Наступил 1989 год, и ветер перемен докатился даже до строгой зоны. Начались послабления режима, амнистии, бесконечные разговоры о реформах в стране. Григория это почти не касалось из-за огромного срока, под амнистию он не попадал. Но внутри зоны начались серьезные кадровые перестановки. Крым освободился по УДО осенью 89-го, и место главного освободилось.

Разгорелась скрытая борьба между двумя претендентами: Олегом Волынским и Виктором Рыжовым по кличке Рыжий. Оба были авторитетными людьми, с большими сроками и весом в обществе. Григорий мудро держался в стороне от интриг. Однажды Волынский пришел к нему с прямым вопросом, на чьей он стороне в этом конфликте.

Григорий честно и прямо ответил, что ни на чьей, пока своими глазами не увидит, кто прав по совести….