Трое против одного старика: роковая ошибка наглецов, ворвавшихся не в тот дом

Волынский хмыкнул и ушел, а через неделю с тем же вопросом подошел Рыжий, получив точно такой же ответ. Конфликт разрешился жестко и быстро. Рыжий попытался тайно договориться с администрацией о переводе конкурента в другую колонию, что было грубейшим нарушением понятий.

Волынский узнал об этом предательстве, собрал сход авторитетных людей. Рыжего судили по всей строгости понятий, признали виновным и с позором лишили статуса. Волынский стал главным смотрящим. Григорий тогда окончательно убедился в своей правоте: настоящий авторитет держится не на грубой силе, а на кристальной честности.

Он продолжал жить по своему внутреннему кодексу: твердо держал слово, не лез в чужие дела без спроса, но своих никогда не сдавал. Уважение к нему росло с каждым годом. Наступил 1991 год, Советский Союз разваливался на части, но в зоне это казалось далеким эхом внешнего мира. Григорию исполнилось 32 года.

Он был уже не молодым, неопытным парнем, но и не старым заключенным, а мужчиной в самом расцвете сил. Его знали, ценили и уважали. Волынский приблизил его к себе, начал советоваться по важным вопросам. Григорий помогал решать споры, поддерживал железный порядок в бараке, не рвался к власти, но и не прятался за чужие спины.

Зимой 1992 года в зону прибыла важная делегация — трое воров в законе из Киева для решения вопросов коронации новых людей. Волынский выдвинул кандидатуру Григория, сказав, что этот человек заслужил высший статус всей своей жизнью. Собрание провели в марте, в большой камере, где присутствовали авторитеты со всей зоны и киевские гости.

Григория поставили в центр круга и долго спрашивали за жизнь, за поступки и понятия. Он отвечал спокойно, с достоинством, без прикрас, рассказав о своем пути. Старший вор, Георгий по прозвищу Котик, удовлетворенно кивнул. Григория официально короновали, признав вором в законе. Ему дали уважительное прозвище Горыныч за твердый, как кремень, характер.

С тех пор жизнь кардинально изменилась. Григорий стал ответственным за общак, следил за правильным и справедливым распределением средств. На передачи, на адвокатов, на помощь тем, кто оказался в нужде — всё шло через него. Он судил споры, улаживал конфликты, не работал официально и принципиально ничего не брал у администрации.

Он жил строго по старым воровским законам, пользуясь абсолютным уважением всего лагеря. 90-е годы в зоне были тяжелыми, страна стремительно менялась, на воле царил дикий рынок, рэкет и бандитизм. Зона оставалась островом стабильности, где Григорий держал порядок железной рукой. Он не допускал беспредела и вмешательства милиции во внутренние дела братвы.

В начале 1993 года начались массовые протесты: администрация попыталась ввести усиленный режим с дополнительными унизительными обысками и ограничениями. Заключенные не стали терпеть произвол. Григорий собрал людей и спокойно объяснил, что открытый бунт приведет к жестокому подавлению спецназом. Решили действовать иначе, умнее: объявили голодовку.

Сто человек из трехсот отказались от приема пищи, и Григорий голодал вместе со всеми, наравне. Через десять дней администрация дрогнула и пошла на уступки, усиленный режим отменили. После этой победы авторитет Горыныча стал просто железным. Даже те, кто раньше сомневался, признали в нем настоящего, идейного вора.

Но такой высокий статус требовал огромных жертв. Григорий прекрасно понимал, что пока он носит этот титул, семьи у него не будет никогда. Дети — тоже под строгим запретом. Работа на государство — табу. Вся его жизнь была подчинена жестким правилам служения идее. Другие могли позволить себе компромиссы, вор — никогда.

В 1995 году в зону прибыл новый этап, среди которых оказался Андрей Жуков, он же Жук. Молодой, дерзкий парень, 23 года, сел за тяжкое преступление. В зоне Жук сразу начал качать права, пытаясь поставить себя выше других. Григорий не вмешивался, наблюдая, пока тот не полез в святая святых — в общак.

Жук нагло потребовал денег на личного адвоката, заявив, что братва ему должна. Григорий вызвал его к себе на разговор. Беседа была короткой. Григорий объяснил, что общак — это не банк и не благотворительность, а касса для достойных людей, живущих по понятиям. Жук жил не так: на воле он работал на бандитов, сотрудничавших с милицией.

Здесь, в правильной зоне, он был никем. Жук попытался дерзко возразить, но под тяжелым взглядом Григория осекся, замолчал и ушел. Через неделю он попытался подло подставить одного из парней, сообщив охране место, где спрятаны запрещенные предметы. Григорий узнал об этом мгновенно. Собрали людей, и Жука судили по законам зоны.

Его признали предателем и с позором лишили всякого статуса. Его быстро усмирили физически. Последний раз Григорий видел его в столовой на самом низком месте, с опущенной головой. 96-й, 97-й, 98-й годы шли бесконечной чередой. Зона жила своей размеренной жизнью. Григорий держал порядок, следил за кассой, решал людские судьбы.

Он не наслаждался властью, глубоко понимая, что это тяжкая служба, а не привилегия. Воровской кодекс — это служение, требующее полной самоотдачи. В 1999-м до зоны докатились кровавые киевские разборки кланов. Приезжие эмиссары требовали, чтобы Григорий поддержал одну из враждующих сторон.

Он твердо отказался, заявив, что зона — территория нейтральная, и столичные разборки сюда лезть не должны. Приезжие были крайне недовольны, но спорить с авторитетом Горыныча не решились. 2000-е годы принесли новые глобальные изменения. Власть в стране менялась, и в зонах стали наводить порядок по-новому, «ломая» старый уклад.

Давили на авторитетов, сажали в одиночки, массово переводили в «красные» зоны. Григория пытались сломать несколько раз. Переводили в штрафной изолятор, держали по 15 суток в нечеловеческих условиях. Кормили раз в день баландой, холод пробирал до костей, сырость съедала здоровье. Он выдерживал всё, не гнулся.

В 2002 году администрация попыталась перевести Григория в другую колонию, где контроль полностью держала администрация. Григорий подал официальную жалобу через адвоката. Бумага дошла до Киева, и незаконный перевод отменили. Григорий остался в родной ИК-7. Годы шли медленно, тягуче. Григорию было уже за сорок.

Здоровье начало серьезно сдавать: спина постоянно болела от многолетней сырости, зубы портились и крошились. Но он держался, не показывая слабости, ведь авторитеты не имеют права болеть на людях — это признак уязвимости. В 2004 году его вызвали в кабинет начальника колонии. Полковник Сергеев, новый человек, пришедший год назад, предложил сделку.

Григорий выходит досрочно по УДО, но взамен должен дать полную информацию о криминальных кассах на воле. Григорий посмотрел ему прямо в глаза и сказал одно твердое слово: «Нет». Сергеев пытался давить, кричал, угрожал новым сроком и фабрикацией дела. Григорий даже не дрогнул, просто встал и вышел из кабинета.

Досрочного освобождения он, конечно, не получил. Но через год его огромный срок закончился честно, звонком. 2005 год, декабрь. Двадцать лет он отсидел полностью, от звонка до звонка. Григорию исполнилось 46 лет. Седой, с глубокими морщинами, с больной спиной, но живой и свободный.

В день выхода к нему пришли попрощаться полбарака. Григорий не говорил пафосных речей, просто крепко пожал руки, обнял близких по духу людей. На выходе из ворот его уже ждали двое верных друзей из Чернигова — Сергей Монтаж и Николай Бритва. Они привезли нормальную одежду, деньги на первое время и мобильный телефон.

Григорий обернулся, посмотрел на вышки в последний раз, прощаясь с прошлой жизнью. Зона осталась позади. Чернигов встретил Григория как абсолютно чужой город. Двадцать лет — это срок, за который меняется всё. Дома стали другими, машины другими, люди другими. Сергей Монтаж вез его по центру, показывая перемены.

Вот тут раньше был шумный рынок, теперь стоит сверкающий торговый центр. Вот тут стоял старый кинотеатр — снесли, построили банк. Григорий смотрел в окно и молчал. Город, в котором он родился, стал для него красивой, но чужой декорацией. Остановились у общежития на окраине. Сергей снял для него скромную комнату.

Двенадцать квадратных метров, узкая кровать, стол, холодильник. Григорий кивнул — этого вполне хватит. Сергей оставил ему деньги, сказал: «Если что, звони в любое время». Дал номер мобильного. Григорий взял старенький кнопочный телефон, сунул в карман и остался один в четырех стенах.

Первую неделю он просто бесцельно ходил по городу, привыкая к свободе. Привыкал к тому, что нет графика подъема и отбоя, к тому, что можно зайти в любой магазин и купить что угодно, к тому, что люди не смотрят в глаза, а спешат мимо. На зоне все друг друга знали, здесь же — толпа равнодушных незнакомцев.

Через две недели Григорий отчетливо понял: здесь, в городе, ему не место. Друзей почти не осталось. Монтаж да Бритва, еще двое-трое из старых, проверенных. Остальные либо сели снова, либо погибли в разборках 90-х, либо уехали. Новое поколение бандитов Григория не знало, а он не хотел лезть в их грязные дела.

Воровской мир изменился необратимо. Теперь короновали за большие деньги, за связи с властью. Понятия размылись и исказились. Григорий это видел и сознательно отстранялся. Однажды теплым вечером в конце мая он сидел на лавочке у общежития, пил чай из термоса и курил. В памяти всплыла бабушка Марфа.

Она умерла, когда ему было всего пятнадцать. Жила она в селе Заречное, в шестидесяти километрах от Чернигова. Старый дом, большой огород, колодец с ледяной водой. Григорий ездил к ней в детстве на летние каникулы. Там было тихо и спокойно. Там не было этого городского шума, бесконечной суеты и чужих лиц. Утром он позвонил Монтажу.

Спросил, можно ли купить недорогой дом в том селе. Монтаж удивился такому решению, но отговаривать не стал. Сказал: «Поищу». Через неделю нашел вариант. Дом в Заречном, старый, но крепкий сруб. Хозяйка умерла два года назад, наследники срочно продают. Цена вопроса — двадцать тысяч гривен. Григорий согласился не раздумывая.

Деньги дали из общака — свои помогают своим встать на ноги. В июне 2005 года Григорий переехал в Заречное. Село оказалось почти пустым и тихим. Человек тридцать жителей, в основном глубокие старики. Молодежь давно разъехалась по городам. Дом стоял на самом краю, у леса, в уединении. Два окна выходили на улицу, внутри русская печка, во дворе колодец.

Григорий обошел владения, осмотрел хозяйским взглядом. Крыша подтекала, полы скрипели, но стены держали крепко. «Починю», — решил он твердо. Первый месяц ушел на капитальный ремонт. Григорий латал крышу, менял гнилые доски в полу, белил стены известью. Он работал руками так, как не работал двадцать лет.

Тюремный запрет на физический труд не распространялся на обустройство собственного дома. Это была не работа на государство или хозяина, это был труд для себя, для души. К осени дом стал полностью жилым и уютным. Григорий завел огород, посадил картошку, лук, морковь. Стал ходить в лес за грибами, на речку за рыбой.

Жизнь стала простой, размеренной, понятной. Вставал с рассветом, ложился с закатом. Никакой суеты, только благословенная тишина. Соседи присматривались к нему первые полгода с осторожностью. Григорий не навязывался, но и не отгораживался глухой стеной. Вежливо здоровался, если встречал кого-то на дороге…