Трое против одного старика: роковая ошибка наглецов, ворвавшихся не в тот дом

Кадык всхлипнул, размазывая грязь по лицу.

— Боялся я… Он обещал убить, если рот открою. У него связи были с ментами.

— А на воле? Почему пошел с ним грабить? Почему помогал собирать дань со стариков?

— Деньги нужны были позарез. Работы нет нигде. Хмырь сказал, что мы просто быстро заработаем и разойдемся. Я дурак…

Григорий молчал, внимательно глядя в глаза. Кадык не врал. Он был слабым, ведомым человеком. Пошел за сильным, потому что не знал, как жить по-другому. Таких в зоне много — серая масса, безвольные. Но слабость — это не оправдание для подлости.

— Встань, — приказал Григорий.

Кадык с трудом поднялся на ватных, трясущихся ногах. Григорий встал напротив.

— Ты знаешь, что такое понятия чести?

Кадык кивнул еле заметно.

— Знаешь, что с предателями и их пособниками в зоне делают?

— Да…

— Хмырь — предатель. Пулька — его цепной пес. Ты — соучастник. По закону вы все трое должны ответить.

Кадык заплакал сильнее, закрыв лицо руками.

— Я… Я больше не буду. Я уеду из района сегодня же. Клянусь всем святым!

Григорий молчал минуту, решая его судьбу. Потом кивнул Витку. Тот подошел, нанес Кадыку один точный, болезненный удар по ногам. Кадык упал, схватился за ушибленное колено, закричал. Григорий присел снова.

— Это тебе урок. Чтобы запомнил этот день навсегда. Никогда не иди за предателем. Никогда не помогай тем, кто нарушает закон чести. Понял меня?

Кадык яростно кивал, всхлипывая.

— Понял! Понял, батя!

— Уедешь из района. Сегодня. Прямо сейчас. Если увижу тебя здесь снова, второго раза не будет. Разговоров не будет.

— Я уеду! Клянусь!

Григорий встал, кивнул Витку. Тот грубо оттащил Кадыка к стене, посадил на ящик. Кадык сидел, уткнувшись лицом в колени, и трясся от пережитого шока.

Григорий подошел к главному виновнику. Хмырь висел на цепи, лицо белое как мел, глаза бегали по сторонам в панике. Когда Григорий остановился перед ним, Хмырь заговорил быстро, захлебываясь словами, глотая окончания.

— Горыныч, я не знал! Если бы знал, никогда бы не пришел! Ты же понимаешь, я не хотел тебя обидеть лично! Мы просто деньги зарабатывали, как могли! Я не думал!

— Молчи.

Григорий сказал это тихо, но так весомо, что Хмырь заткнулся мгновенно, словно подавился. Григорий смотрел на него долго, изучая, как энтомолог изучает жука. Хмырь был крупнее, моложе, сильнее физически, но сейчас он был никем. Просто предателем, который попался. В его глазах плескался животный ужас.

— Ты знаешь, кто я? — повторил Григорий. — Ты знаешь, что вор в законе обязан сделать с предателем масти. В зоне тебя спасла администрация, спрятала. Здесь тебя спасать некому. Мы в лесу.

Хмырь задергался на цепи, гремя звеньями.

— Я исправлюсь! Я больше не буду! Я уеду далеко, в другой город, в Россию, куда скажешь! Ты никогда меня не увидишь!

— Слова, — Григорий покачал головой. — Ты уже давал слово в зоне. И нарушил его. Почему я должен верить тебе сейчас?

— Потому что я боюсь! Потому что я понял! Я больше не буду нарушать!

Григорий усмехнулся горько, без радости.

— Ты не понял. Ты просто боишься шкурой. Когда страх пройдет, ты снова начнешь грабить и предавать. Потому что ты гнилой внутри. Предатель не меняется, это природа.

Хмырь заплакал. Не скулил тихо, как Кадык, а рыдал навзрыд, громко, как обиженный ребенок.

— Не убивай меня, прошу! У меня мать больная лежит! Сестра маленькая есть! Пожалей!

Григорий слушал эту ложь, не прерывая. Когда Хмырь выдохся и замолчал, Григорий сказал:

— Если бы у тебя мать больная была, ты бы не ездил по селам, не пугал чужих матерей и стариков. Если бы сестра маленькая была, ты бы не воровал у своих товарищей пайки. Ты врешь. Даже сейчас, перед лицом смерти, ты врешь.

Хмырь снова захныкал, теряя человеческий облик.

— Что ты хочешь? Скажи, я сделаю все! Рабом буду!

Григорий отошел в сторону. Посмотрел на Бритву, на Витка. Они стояли у стены, молча ждали решения старшего. Григорий крепко задумался. По закону воровскому, Хмыря нужно наказать высшей мерой. Предатель не имеет права топтать землю среди честных людей. Но лишение жизни — это крайняя, последняя мера. Григорий не убивал на воле. В зоне — да, случалось. В драках, в поножовщине, в разборках — по понятиям. Но там это было частью выживания. Здесь — другое.

Он подошел к Бритве вплотную. Заговорил шепотом, чтобы Хмырь не слышал приговора.

— Хмыря оставим живым. Но нужно сделать так, чтобы он больше никогда не вернулся к делам.

Бритва понимающе кивнул.

— Сделаем инвалидом?

— Нет, хуже. Отправим его обратно в зону. Туда, где его уже ждут.

Бритва хищно усмехнулся.

— Правильно. Это страшнее смерти.

Григорий вернулся к Хмырю. Тот смотрел на него с безумной надеждой.

— Убивать не буду, — сказал Григорий. — Но жизнь твоя на воле кончилась сегодня. Ты вернешься за решетку. И там тебе подробно объяснят, что бывает с предателями, которые наехали на вора.

Хмырь побледнел еще сильнее, став похожим на мертвеца.

— Нет… Только не это! Лучше убей здесь! В зоне меня убьют! Там знают!

— Не мое дело, — Григорий равнодушно развернулся спиной. — Ты сам выбрал эту дорогу.

Хмырь заорал диким голосом, дернул цепь так, что крюк в стене жалобно затрещал, посыпалась штукатурка. Витек подошел, профессионально оглушил его коротким ударом в челюсть. Хмырь обмяк, повис на цепи тряпичной куклой.

Григорий вышел из душного сарая. Воздух на улице казался кристально чистым и сладким после той гнили. Солнце стояло высоко в зените. Два часа дня, не больше.

Он закурил, глубоко затягиваясь. Подождал, пока Бритва и Витек вышли следом, щурясь от света.

— Что дальше? — спросил Бритва, вытирая пот со лба.

— Пульку и Кадыка отпустить. Пусть уезжают из района на все четыре стороны. Хмыря держим здесь до вечера. Потом звоним в милицию, строго анонимно. Говорим, что по такому-то адресу находится опасный человек, находящийся в федеральном розыске за старое дело.

— А если проверят, и его нет в розыске?