Урок на всю жизнь: как отец проучил родню за отношение к его ребенку

Мужчина едва успел перешагнуть порог калитки, как его слух резанул детский плач, доносившийся из старого свинарника на заднем дворе. То, что предстало перед его взором, было настолько чудовищным, что даже бывалый солдат, прошедший через ад войны, застыл как вкопанный. Однако его дальнейшие действия и то, как он разрулил эту ситуацию, заставили всех жителей села кардинально пересмотреть свои взгляды на происходящее.

Иногда можно пройти пешком сотни километров, преодолеть горные перевалы и выжженные степи, но настоящая пропасть пролегает между двумя людьми из-за одного-единственного письма, которое так и не дошло до рук адресата. Николай Бондаренко неподвижно сидел у запыленного окна рейсового автобуса, держа руки в одном положении с той самой минуты, как транспорт отчалил от платформы областного автовокзала. В ногах у него лежал старый, потертый рюкзак цвета сухой земли, аккуратно собранный в дорогу.

Его широкая ладонь была слегка влажной, но не от жары, а от ветхого листа бумаги, который он сжимал с такой силой, будто это была величайшая ценность. Чернила на нем давно выцвели, оставив лишь бледные синие разводы, напоминающие следы от школьного мела. Это было письмо, которое он перечитывал уже в третий раз с момента увольнения из части, и каждый раз последние строки сдавливали ему горло невидимой рукой.

«Папочка, сегодня я снова осталась без завтрака. Тетя Татьяна сказала, что яиц в доме больше нет, хотя я сама видела женщину, которая приносила их продавать. Я ничего не стала спрашивать, потому что, если я задаю вопросы, меня снова оставляют одну во дворе на весь день.

Пишу тебе это, чтобы ты знал: когда вернешься, стучи сразу в заднюю дверь, потому что передняя всегда заперта на ключ». Буквы были неровными, пляшущими, с сильным наклоном влево. Каждое слово было выведено с той трогательной неуклюжестью детской руки, которая еще не окрепла, но очень старалась быть понятной.

Маленькая Олеся писала так, словно боялась, что кто-то злой порвет письмо или, что еще хуже, эти слова никогда не дойдут до глаз отца. Николай низко опустил голову и перевернул страницу, переходя к следующему посланию. На каждом конверте были следы того, что их вскрывали чужие руки, прежде чем они попали к нему.

Некоторые листы были надорваны по краям, будто кто-то в последний момент сомневался, отправлять их или выбросить в мусор. На одном из писем расплылись пятна, похожие на следы дождя. Но Николай прекрасно понимал, что внутри запечатанного конверта дождя быть не могло — это были слезы.

Водитель автобуса, пожилой мужчина с густой сединой, лицом, изрезанным глубокими морщинами, и жилистым телом, неожиданно нарушил тягостную тишину салона. «Вы, я погляжу, военный? Этот старый рюкзак о многом говорит, такие сейчас редко встретишь». Николай медленно поднял голову, бережно сложил стопку писем и положил их на колени.

«Да, возвращаюсь домой после четырех лет отсутствия», — коротко ответил он. Водитель понимающе кивнул, не отрывая внимательного взгляда от разбитой дороги. Тишина снова воцарилась между ними на несколько долгих минут, пока мотор натужно гудел.

Автобус трясся по каменистой дороге, ведущей на юг Украины, вдоль которой тянулись бесконечные поля подсолнечника и ряды тополей. Когда они подъезжали к развилке, где асфальт переходил в грунтовку, ведущую через село Вишневое, водитель тихо, словно самому себе, пробормотал: «Не знаю, доходили ли до вас вести, но люди болтают, что девочку из семьи Бондаренко закрыли в свинарнике.

Говорят, целую неделю ребенок без нормальной еды. Просто ужас, что творится!» Николая словно током ударило. Фамилия Бондаренко в этих краях встречалась нечасто, и сердце екнуло.

«Что вы сейчас сказали? О какой девочке речь?» — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все сжалось. Водитель снова посмотрел на него через зеркало заднего вида и горько усмехнулся: «Да кто ж правду знает, у нас в селе слухи быстро летают.

Может, ее просто наказали за шалости, оставили во дворе подумать. Наверное, ничего серьезного, люди любят приукрасить». Николай ничего не ответил, лишь крепче сжал кулаки.

Он снова уставился в окно, но пейзаж за стеклом превратился в размытое пятно, он ничего не видел. Его мысли закружились вихрем, возвращаясь в прошлое. Автобус полз медленно, подпрыгивая на каждой кочке, словно специально оттягивая момент прибытия.

Внутри Николая все звуки мира стихли, сжались в тугой комок. Письма, слова Олеси возвращались к нему снова и снова, как эхо в глубоком заброшенном колодце. Он оставил дочь на попечение Татьяны в день похорон своей первой жены.

Олесе тогда было всего три года, она была совсем крохой, еще сосала палец и не умела сама завязывать шнурки. Татьяна, одетая в строгое черное платье, тогда сказала ему спокойным, убедительным голосом: «Я позабочусь о ней, как о родной кровиночке».

«Будь спокоен, служи. В доме, где растет ребенок, нужна женская рука». Николай не стал возражать, он привык доверять.

Он был солдатом, привыкшим исполнять приказы и верить в надежность тыла. Боль от утраты любимой жены заставила его ухватиться за любое разумное предложение. Он искренне верил, что поступает правильно, доверяя дочь опытной женщине, подруге его покойной жены, которая обеспечит Олесе стабильность.

Так он думал все эти годы. На мгновение ему стало трудно дышать. Николай вспомнил письма, которые приходили в часть….