Урок на всю жизнь: как отец проучил родню за отношение к его ребенку
«Вставай, убирай этот мусор, бесполезная дрянь!» Затем последовал глухой удар, звук соприкосновения кожи с кожей, за которым послышался подавленный всхлип. Николай ускорил шаг.
В углу двора, где раньше был старый свинарник, теперь прикрытый тонким брезентом, происходило что-то неладное, он нутром чувствовал беду. Приближаясь, он услышал еще один грубый крик, разорвавший воздух. «Без матери твое место среди скотины!»
«Если бы не моя жалость, ты бы уже давно сдохла с голоду!» Он резким движением откинул брезент. В тусклом свете вечера он увидел свою дочь Олесю, свернувшуюся клубком на грязной соломе.
Ее ночная рубашка была порвана на плече, пятки исцарапаны, волосы спутаны и покрыты пылью. На лице не было слез, только пустой, испуганный взгляд затравленного зверька. Перед ней стояла Татьяна с кожаным ремнем в руке, лицо ее пылало от ярости.
Олесю толкнули ногой в угол свинарника, ее плечо ударилось о сухую древесину, заставив конструкцию скрипеть, словно в жалобе. Николай не вошел сразу. Он застыл на пороге, как статуя.
Лишь его руки сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Ногти впились в ладони до крови, но он не закричал, не повысил голос. Нет места для шума, когда человек достиг абсолютного предела боли.
Он шагнул вперед, отодвинул деревянный засов, почти бесшумно. Олеся подняла затуманенный взгляд. Ее мутные глаза остановились на нем и замерли в неверии.
Запах пота, пороха и горного ветра, родной запах ее отца, окутал ее полностью. Девочка вскочила, едва не упав от слабости. Ноги ее не держали, но прежде чем она успела издать звук, Николай уже подхватил ее.
Олеся бросилась к его груди, уткнувшись лицом в его запыленную рубашку. «Папа, это правда ты!» Она обняла его так крепко, как только могла своими тонкими ручками. «Я здесь, родная, я здесь!»
Татьяна резко обернулась. Ее лицо мгновенно побледнело, маска гнева сменилась страхом. «Николай, ты… когда ты вернулся?» — пробормотала она. — «Я просто немного воспитывала ее, пугала. Ты же знаешь, какая она упрямая!»
Николай выпрямился, продолжая держать Олесю на руках. «Я оставил свою дочь с женой», — сказал он медленно, каждое слово падало тяжелым камнем, — «а не с тюремщицей». Татьяна неловко уронила ремень на землю.
«Я заботилась о ней все время, пока тебя не было! Я тоже устаю, пойми. Она не слушается, все время молчит, сидит истуканом».
«Я боялась, что она больна, с головой не в порядке». Николай молчал. Он смотрел на нее не как муж, а как отец, который видел слишком много, чтобы искать оправдания злу.
«Ты боялась, что она больна, или что она расскажет людям о том, что ты с ней делала?» Татьяна побледнела еще сильнее, отступая назад. Николай вышел из свинарника, пересек двор уверенным шагом. Каждый шаг оставлял за собой след пыли на фальшиво-чистом бетоне.
«Куда ты ее уведешь? У тебя нет дома, ничего нет!» — истерично крикнула Татьяна ему вслед. Он не ответил. Лишь тихий голос Олеси раздался у его уха.
«Папа, я не боюсь быть бедной, я боюсь только этого старого запаха свинарника». Николай прижал ее к себе сильнее. Девочка уткнулась лицом в его шею, глубоко вдыхая тот аромат, который она искала по ночам в сложенных рубашках под подушкой, пытаясь представить тепло, отсутствующее в темноте.
Соседи начали выглядывать из окон и из-за заборов. Женщина из дома напротив осторожно отодвинула занавеску. Старик с рыбного лотка перестал мыть прилавок, провожая взглядом мужчину, уходящего с изможденной девочкой на руках.
Никто ничего не сказал. Тишина была не от страха, а от глубокого чувства вины. Все видели, все знали, но никто не заговорил и не вмешался.
Николай не оглянулся. Он прошел через ржавую железную калитку, и петля снова скрипнула. На этот раз, чтобы закрыть старую главу жизни, полную лжи, видимости благополучия и преступного молчания.
Девочка на его руках тихо спросила: «Папа, ты все еще сердишься на меня?» Николай остановился на мгновение, перевел дух, затем покачал головой. «Нет, Олеся, ты ни в чем не виновата».
Легкий ветерок подул с полей. Он не нес запаха навоза или аромата цветов. Это был просто тихий, мягкий ветер, достаточно сильный, чтобы рассеять холод страха, все еще касавшийся их затылков.
И когда солнце склонилось над верхушкой тополя, Николай понял, что гнев в его душе угас. Осталась лишь решимость вытащить свою дочь из этого свинарника не только физически, но и исцелить ее сердце. Ветер конца сезона гулял по старой жестяной крыше небольшого сельского медпункта на холме…
