«В машину к мужу не садись»: кого встретила женщина в автобусе после странного предупреждения водителя

— А кем ты хотела быть, Мила? — он повернулся к ней, и лицо его исказилось злой гримасой. — Женой? А какая ты жена? Ты на себя в зеркало смотрела? Ты же превратилась в тень. В функцию. Принеси, подай, постирай. С тобой даже поговорить ни о чем, кроме цен на картошку и Настасьиных оценок.

Мила отшатнулась, словно он ударил ее.

— Я работала… Я старалась для нас…

— Ты старалась, чтобы все было «как у людей»! — перебил он. — Чтобы тихо, чтобы мирно. Ты закрывала глаза на все, лишь бы не было скандала. Ты знала, что я несчастлив. Ты чувствовала это кожей. Но ты молчала. Тебе было удобно, что я есть, что зарплату приношу, что статус есть. Ты сама создала эту тюрьму, Мила. А Вика? Вика живая. Она смеется. Она смотрит на меня как на мужчину, а не как на банкомат или предмет мебели.

Слова били точно в цель. Мила знала, что в них есть правда. Горькая, страшная правда. Она действительно пряталась за бытом. Она действительно боялась спросить его: «Ты счастлив?» Потому что боялась ответа.

— Да, — тихо сказала она. — Я виновата. Я позволила нашему браку умереть. Я стала скучной и удобной. — Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Но это не давало тебе права воровать у дочери. Это не давало тебе права планировать мою жизнь как расходный материал. Ты мог уйти. Честно. Сказать мне в лицо: я не люблю тебя. Но ты трус, Антон. Ты хотел и молодую жену, и мои котлеты, и деньги Настасьи, и мамину похвалу. Земля… — вдруг вспомнила она. — Дача. Мое наследство от бабушки. Вы хотели забрать ее?

Антон усмехнулся.

— А как, ты думала, я долги буду отдавать? Вике рожать скоро, ей комфорт нужен. А этот кусок земли стоит прилично. Мы все равно в браке, по закону половина моя.

— Это личное наследство, — прошептала Мила. — Оно не делится.

— Юрист найдет способ, — отмахнулся он. — Зря ты, Мила, полезла в это. Сидела бы тихо, дожила бы спокойно до развода — я бы тебе даже что-то оставил. А теперь? Теперь война — так война. Мать тебя со свету сживет, ты ее знаешь. У тебя ни связей, ни денег, ни характера. Ты проиграешь.

Мила смотрела на человека, с которым прожила двадцать лет, и видела перед собой абсолютно чужого, циничного врага. Врага, который не просто предал, а спланировал ее уничтожение. Иллюзия победы рассыпалась в прах. Блинчики на столе, солнечный свет, надежда — все это было декорацией в чудовищном спектакле, где ей была отведена роль жертвы на заклание.

— Уходи, — сказала она.

— Это моя квартира тоже, — огрызнулся Антон. — Я никуда не пойду.

— Уходи! — повторила она громче. — Или я сейчас выйду на балкон и начну кричать. Я расскажу всему двору, каждому соседу, что ты сделал. Я позвоню твоему начальнику. Я устрою такой скандал, которого ты так боишься.

— Мне терять нечего, Антон.

— А тебе есть что? — он посмотрел на нее с опаской. В ее глазах, обычно таких мягких и покорных, горел безумный, отчаянный огонь.

Антон сплюнул на пол, схватил портфель и куртку.

— Дура истеричная. Посмотрим, как ты запоешь, когда мать за тебя возьмется.

Дверь хлопнула. Мила осталась одна в квартире, которая больше не была домом. Она опустилась на пол в прихожей, прямо там, где валялся телефон. Снимок УЗИ все еще был зажат в ее руке, сминаясь в комок. «Сынок. Наследник». Она не плакала. Слезы кончились. Внутри была только выжженная пустыня и холодная, звенящая ясность. Они хотели войны? Они ее получат. Но воевать она будет не за мужа. И не за прошлое. Она будет воевать за то единственное, что у нее осталось, — за свое достоинство.

Мила не осталась в квартире. Стены давили, воздух казался отравленным ложью. Она взяла тяпку, надела старые садовые перчатки и пошла на свой маленький участок за домом — тот самый, который они хотели у нее отобрать. Она работала остервенело, рубя сорняки так, словно это были головы ее врагов. Земля летела во все стороны, пачкая лицо и одежду. Она не чувствовала усталости, только пульсирующую боль в висках.

— Мила…