«В машину к мужу не садись»: кого встретила женщина в автобусе после странного предупреждения водителя

Она вздрогнула и обернулась. У калитки стоял Михаил Иванович, отец Антона. Высокий, худой старик с вечно опущенными плечами. Всю жизнь он был тенью своей жены, безмолвным приложением к стальной воле Зинаиды. Мила редко слышала от него больше пары фраз за семейными ужинами.

— Уходите, Михаил Иванович, — сказала она, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. — Мне не о чем говорить с вашей семьей.

Но он не ушел. Он открыл калитку и вошел, ступая осторожно, словно боясь потревожить землю. В его глазах, обычно тусклых и водянистых, сегодня было что-то новое. Какая-то странная, отчаянная решимость.

— Я не как посол пришел, Мила. Я как человек. — Он подошел к старой яблоне и положил руку на корявый ствол. — Сорок лет… — тихо сказал он. — Сорок лет я смотрел, как Зина ломает людей. Сначала меня. Я ведь художником хотел быть, Мила. Она сказала — несерьезно. «Иди на завод, там стабильность». Я пошел. Потом она взялась за Антона. Лепила из него… что-то. А вылепила вот это. — Он посмотрел на Милу. В его взгляде была такая боль, что ее злость на миг отступила. — Я молчал, когда она выживала твою предшественницу, первую девушку Антона. Молчал, когда она учила его врать. Думал: стерпится, слюбится, семья все-таки. Но сегодня…

Михаил Иванович полез в карман своей старой вязаной кофты и достал маленькую черную флешку.

— Сегодня утром, когда ты была на работе, они сидели на кухне. Зина, Антон и этот их юрист, скользкий тип. Я в комнате был, дверь приоткрыл. Они думали, старик глухой, телевизор смотрит. А я диктофон включил. — Он протянул флешку Миле. Рука его дрожала, но не от слабости, а от гнева, который копился десятилетиями. — Возьми. Тут все. Как они обсуждали твою землю. Как Зина говорила, что нужно подсунуть тебе бумаги, когда ты будешь расстроена из-за Настасьи. Как Антон смеялся и говорил, что ты дура доверчивая, подпишешь все, если он поплачется.

Мила взяла холодный пластик. Он обжег ладонь.

— Почему вы это делаете? — спросила она. — Вы же предаете жену… сына.

— Я спасаю остатки своей души, Мила, — горько усмехнулся старик. — Я не хочу умирать, зная, что позволил им растоптать еще одну жизнь. Тебя они сожрут, если ты не ударишь первой. — Он подошел ближе и понизил голос, хотя в саду никого не было. — И еще. Ты должна знать. Вика сейчас в музыкальной школе. Там отчетный концерт, ее ученики выступают. Антон поехал туда. Он купил ей колье. Золотое, с рубинами. Сказал матери — подарок за сына.

— Колье… с рубинами… — Мила вспомнила, как Антон говорил ей месяц назад: «Мил, сапоги тебе пока не потянем, потерпи до зимы, ладно?» — В музыкальной школе? — переспросила она.

— Да. В центральном зале. Концерт начинается через полчаса. Там будет полгорода. Родители, учителя, администрация. — Михаил Иванович посмотрел ей в глаза. — Зина боится только одного, Мила. Публичности. Она всю жизнь строила фасад идеальной семьи. Если этот фасад рухнет у всех на глазах, она потеряет свою силу. А Антон… Антон трус. Он силен только в темноте.

Мила сжала флешку в кулаке. План, четкий и ясный, сформировался в ее голове мгновенно. Ей не нужен суд, который будет длиться годами. Ей не нужны адвокаты, на которых у нее нет денег. Ей нужна правда. Громкая, беспощадная правда, сказанная там, где ее нельзя будет замолчать. Она стянула грязные перчатки и бросила их на землю.

— Спасибо, папа, — сказала она, впервые назвав его так за все годы.

Михаил Иванович кивнул, и по его щеке, заросшей седой щетиной, скатилась слеза.

— Иди, дочка. Иди и не жалей их. Они тебя не жалели…