Все смеялись над выбором миллиардера. Но когда упала вуаль, зал затих

Дарислава улыбнулась.

— Возможно, — ответила она.

Они вышли из ресторана. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Дивослав помог Дариславе сесть в машину, сам сел рядом. Водитель тронулся. Тишина. Дивослав смотрел в окно. Огни города мелькали за стеклом. Он думал. О том, что произошло. О том, как она коснулась его руки. О том, как она остановила его.

— Почему ты так спокойна, когда они унижают тебя? — спросил он, не оборачиваясь.

Дарислава молчала несколько секунд. Потом тихо ответила:

— Потому что я знаю себе цену.

Он повернулся к ней. Она смотрела прямо на него сквозь маску. Ее голос был мягким, но твердым.

— Их слова ничего не значат. Они не знают меня. Они не знают, кто я. Их мнение не меняет того, кто я есть. — Она помолчала, а потом добавила: — А ты? Ты знаешь себе цену?

Дивослав застыл. Вопрос ударил его как пощечина. Он не знал, что ответить. Он смотрел на нее. На ее губы. На маску. На загадку, которую он не мог разгадать. И он понял, что она права. Он не знал. Он не знал, кто он на самом деле за всеми этими деньгами, властью, сделками. Кто он?

Машина остановилась у пентхауса. Они вышли. Поднялись в лифте молча. Вошли в квартиру. Дарислава сняла туфли и прошла в свою комнату. Остановилась у двери. Обернулась.

— Спокойной ночи, Дивослав, — сказала она тихо.

И закрыла дверь. Дивослав остался стоять один в гостиной. Его сердце билось быстро. Слишком быстро. Он не понимал, что с ним происходит. Но что-то менялось. Что-то внутри него ломалось. И он не мог это остановить.

Дни шли один за другим. Но что-то изменилось. Дивослав начал замечать вещи, которых раньше не видел. Или не хотел видеть. Он замечал, как Дарислава поправляет волосы, когда нервничает. Как ее пальцы нежно касаются пряди, убирая ее за ухо. Как она смеется — тихо, почти неслышно, но ее плечи дрожат, и он знает, что она улыбается под маской. Как она пахнет жасмином и чем-то еще — чем-то теплым, сладким, что сводило его с ума.

Он замечал, как она сидит у окна по утрам с чашкой чая, глядя на город. Как она читает книги в библиотеке, ее пальцы скользят по страницам медленно, осторожно. Как она готовит ужин, двигаясь по кухне так, будто танцует.

И это начало его раздражать, потому что он не мог перестать думать о ней. Даже на важных переговорах, когда он сидел в зале заседаний, окруженный акционерами и партнерами, он ловил себя на том, что его мысли уплывают. Он думал о ее голосе, о том, как она сказала «ты знаешь себе цену», о том, как ее рука коснулась его руки в ресторане. Он злился на себя. Это был брак по расчету. Он не должен был чувствовать ничего. Но он чувствовал. И это пугало его.

Прошла неделя. Потом еще одна. Дивослав старался держать дистанцию. Он приходил домой поздно, уходил рано. Он избегал ее. Но чем больше он пытался избежать, тем сильнее становилось притяжение.

Однажды ночью он лежал в своей постели, глядя в потолок. Было три часа ночи. Он не мог спать. Мысли крутились в голове, не давая покоя. Ее лицо. Ее голос. Ее запах. Он встал. Накинул халат. Вышел из комнаты. Пентхаус был тихим. Только тиканье часов в гостиной нарушало тишину. Он прошел по коридору. Остановился у двери ее комнаты. Он не должен был этого делать. Он знал это. Но он не мог остановиться.

Он открыл дверь. Комната была залита лунным светом. Дарислава лежала в постели. Ее фигура была едва видна под одеялом. Маска лежала на тумбочке рядом с кроватью. Он видел контур ее лица в темноте, но не черты. Не детали. Она пошевелилась. Открыла глаза. Увидела его.

— Дивослав? — ее голос был сонным. Удивленным.

Он вошел в комнату. Закрыл дверь за собой. Его сердце билось так громко, что он был уверен, она слышит его.

— Сними маску, — сказал он. Его голос был хриплым, напряженным. — Я хочу увидеть твое лицо.

Дарислава села в постели. Ее волосы были распущены, падали на плечи. Она смотрела на него сквозь темноту. Молчала.

— Я сказал… — он сделал шаг вперед. — Сними маску.

Она медленно встала с кровати. На ней была тонкая ночная рубашка, белая, почти прозрачная в лунном свете. Она подошла к нему. Медленно. Каждый ее шаг отдавался в его груди. Она остановилась так близко, что он чувствовал ее дыхание на своей коже. Теплое. Неровное.

— Почему? — спросила она тихо. — Почему ты хочешь увидеть мое лицо сейчас?

— Потому что я не могу больше, — признался он. Его голос был почти шепотом. — Я не могу думать ни о чем, кроме тебя. Я не могу работать. Не могу спать. Я хочу знать. Я хочу видеть тебя.

Она смотрела на него. Ее глаза блестели в темноте. Он не мог разглядеть их цвет, но он чувствовал, как она смотрит в самую его душу.

— Если ты увидишь меня, — прошептала она, — все изменится. Ты уверен, что готов?

— Да, — сказал он без колебаний. — Я готов.

Она подняла руку. Ее пальцы коснулись его лица, мягко, нежно. Он закрыл глаза, чувствуя ее прикосновение. Его кожа горела.

— Ты не знаешь, о чем просишь, — прошептала она.

— Тогда покажи мне.

Он схватил ее за запястье. Не грубо. Не чтобы причинить боль, а чтобы удержать, чтобы не дать ей уйти.

— Покажи мне, кто ты.

Она замерла. Ее дыхание стало быстрее. Он чувствовал ее пульс под своими пальцами. Быстрый, сильный.

— Ты боишься? — спросила она.

— Да, — признался он, — но я все равно хочу знать.

Она медленно потянулась к тумбочке, взяла маску, держала ее в руках, словно взвешивая решение, потом посмотрела на него.

— Хорошо, — прошептала она, — но помни, ты сам этого хотел.

Она подняла маску к лицу, начала надевать ее. Он остановил ее.

— Нет, — сказал он, — не надевай ее, я хочу видеть тебя. Прямо сейчас.

Она опустила маску, повернулась к окну, где лунный свет был ярче, и медленно подняла лицо.

Дивослав смотрел. Его дыхание застряло в горле, его сердце остановилось. Он видел ее профиль — тонкий нос, высокие скулы, мягкие губы, изящную линию подбородка. Все было красиво, так красиво, что он не мог поверить. Но он не видел всего. Она все еще стояла боком. Он хотел видеть больше.

— Повернись, — сказал он, его голос дрожал. — Повернись ко мне.

Она медленно повернулась. Лунный свет упал на ее лицо, и он увидел. Он увидел ее глаза — большие, темные, полные печали и силы. Он увидел ее губы, полные, нежные. Он увидел каждую черту ее лица, и она была… она была прекрасна. Настолько прекрасна, что он потерял дар речи. Но он не видел всего. Что-то было не так, что-то, чего он не мог понять в темноте.

— Ты видишь меня? — спросила она тихо.

— Да, — выдохнул он, — я вижу.

— И что ты видишь?