Я сшила наряд из старых папиных рубашек: как худший вечер в школе обернулся настоящим триумфом
«Его трагически не стало несколько долгих месяцев назад, и именно так я решила достойно почтить его светлую память в этот важный для меня вечер. Так что вам всем лучше держать свой ядовитый язык за зубами, когда вы не имеете ни малейшего, даже отдаленного понятия о чужой невыносимой боли», — добавила я, гневно глядя своим обидчикам прямо в бесстыжие глаза.
На какое-то короткое, звенящее от напряжения мгновение в огромной праздничной толпе повисла тяжелая, невероятно неловкая пауза. Но вскоре другая, не менее заносчивая одноклассница в блестящем розовом платье со стразами театрально закатила свои густо накрашенные глаза.
Она презрительно фыркнула в мою сторону и язвительно бросила: «Ой, да расслабься ты уже, дурочка, никто ведь не просил тебя давить тут на нашу коллективную жалость!». Хотя по паспорту мне уже исполнилось долгих восемнадцать лет, в ту ужасную, унизительную секунду я словно совершила скачок в свое безрадостное прошлое.
Я снова почувствовала себя той маленькой, абсолютно беззащитной одиннадцатилетней девочкой, которую изо дня в день жестоко травят за непрестижную профессию ее единственного родителя. Мне безумно, до физической тошноты захотелось прямо сейчас провалиться сквозь бетонную землю или просто незаметно слиться с холодной кирпичной стеной спортзала.
Случайно заметив пустующий пластиковый стул в самом темном, неосвещенном углу просторного помещения, я поспешила скрыться туда от сотен насмешливых глаз. Упав на жесткое сиденье, я до побеления костяшек крепко сцепила трясущиеся пальцы на своих коленях и заставила себя делать глубокие, размеренные вдохи.
Я категорически, всем своим протестующим существом отказывалась доставить этим жестоким, бессердечным людям извращенное удовольствие видеть мои горькие, полные отчаяния слезы. Внезапно кто-то из другой, противоположной части огромного зала снова громко, надрывая связки, выкрикнул сквозь оглушающий грохот мощных колонок.
Этот невидимый в толпе критик безапелляционно заявил, что мой самодельный памятный наряд выглядит просто омерзительно и портит всем окружающим праздничное настроение. Это короткое, но невероятно жестокое слово с размаху ударило меня в самое кровоточащее сердце, окончательно и бесповоротно пробив мою последнюю, выстроенную с таким трудом психологическую броню.
Мои глаза тут же предательски наполнились горячей, соленой влагой, которую я, несмотря на все свои жалкие усилия, больше не могла сдерживать внутри. Я находилась уже на самой опасной, критической грани полномасштабного нервного срыва, когда оглушительная танцевальная музыка внезапно и очень резко оборвалась.
Приглашенный диджей с крайне растерянным, ничего не понимающим видом поспешно убрал свои руки от светящегося разноцветными огнями пульта. Он послушно сделал несколько неуверенных шагов назад и полностью слился с густой тенью за своей аппаратурой, уступая свое место на сцене.
В самом центре освободившегося танцпола, под перекрестными лучами ярких прожекторов неожиданно появился наш строгий директор, мистер Брэдли, с включенным микрофоном наперевес. «Прежде чем мы всецело отдадимся этому беззаботному веселью, — строго и властно произнес он, — я считаю, что просто обязан сделать одно крайне важное, не терпящее отлагательств заявление»…
